"Терроризм как реклама"

Автор: Богатырев Ильяс Рубрики: Интервью Опубликовано: 05-10-2012

Стоит ли брать интервью у террористов? Этот вопрос довольно широко обсуждается в России последние лет двадцать. Во время первой чеченской войны, например, центральные российские телеканалы не раз показывали записи бесед с лидерами "независимой Ичкерии". А с одним из них – Шамилем Басаевым – перед телекамерами общался даже премьер-министр страны Виктор Черномырдин. О том, что допустимо, а что нет при освещении теракта, почему российские спецслужбы не могли найти лидеров боевиков и почему власти сделали ставку на Ахмата Кадырова, а не Аслана Масхадова, корреспонденту "Росбалта" рассказал известный военный корреспондент Ильяс Богатырев.

Ильяс Богатырев родился 19 апреля 1964 года в селе Хабаз Зольского района Кабардино-Балкарской АССР. Окончил журфак МГУ им. Ломоносова. Начал работать на телевидении в начале 90-х годов внештатным корреспондентом "Вестей". После окончания годичных курсов режиссуры, в течении почти четырех лет работал корреспондентом программы "Взгляд". Около года проработал в новостях Первого канала, затем несколько лет — на РЕН-ТВ. Сотрудничал с телеканалами Бельгии и Чехии. Режиссер и продюсер документальных фильмов. Главный редактор интернет-портала "Эльбрусоид".

— Ильяс, в последние годы вы занимаетесь документалистикой, но в 90-е годы в  России вы были известны, прежде всего, как военный корреспондент. Сколько раз всего вы были в "горячих точках"?

— Впервые я попал на войну еще студентом. С группой из шести человек поехал в Абхазию. Во время той командировки, кстати, первый раз оказался в заложниках — у грузин. Позже мне пришлось еще несколько раз побывать в плену. Самый жестокий случай был уже после первой чеченской войны — в 1997 году, когда боевики объявили охоту на журналистов.

Я как-то попытался подсчитать, сколько всего у меня было поездок на обе чеченские войны, — получилось более 70 командировок. Поскольку тот же "Взгляд" выходил каждую пятницу, то я каждую неделю привозил из Чечни репортажи. Было у меня так же несколько командировок в Приднестровье — уже к спаду конфликта. Затем был Таджикистан. Мы ездили со съемочной группой в Афганистан после ввода туда американских войск. Был в 2004 году в Судане, хотя там, к сожалению, не удалось побывать, где хотелось.

— Заказчиками материалов из этих "горячих точек" были российские телеканалы?

— Да, только российские каналы. В частности, новости Первого канала. Я одно время работал стрингером, и в качестве "вольного стрелка" делал для них репортажи. Сейчас я уже сам снимаю документальное кино. У каждого журналиста бывает период, когда ты вырастаешь из "репортажных штанишек", и хочется чего-то большего. В работе не раз бывали случаи, когда случались какие-то интересные истории или происходили необычные встречи, но рамок репортажа, даже развернутого, не хватало. Всегда оставалось ощущение недосказанности. Каждый журналист позже пытается высказать это в каких-то больших формах. Так же произошло и со мной. Конечно, не всегда это бывает удачно, и материально не всегда хватает на съемки. Хотя, по сравнению со многими зарубежными странами, в России с документальным кино дело обстоит не так уж и плохо. Какое-то государственное финансирование существует. И телеканалы у нас заказывают документальные фильмы.

— Мне иногда кажется, что с документальным кино в России дело обстоит даже лучше, чем с игровым...

— Да, мастеров документального кино у нас много. В этом году я первый раз в жизни был на международном фестивале документальных фильмов в Катаре в качестве члена жюри. Это был уникальный опыт — фильмы были более чем из ста стран. А когда ты за неделю видишь, как снимают кино на разных континентах, то картинка складывается потрясающая. Тут и менталитет сказывается, и национальный характер каждой страны, и темпоритм кино — как его "клеят" в разных странах. Например, норвежское кино сильно отличается от индонезийского.

— По качеству или по смыслу?

— И по смыслу, и по качеству. Но еще и по принципу монтажа: у норвежцев очень длинные, потрясающе выстроенные планы. Каждый из них как фотография. Против  рваного, неравномерного индонезийского монтажа. Со смыслом, но с каким-то своим.  

— Один из снятых вами фильмов называется "Терроризм как реклама". Откуда взялось такое название?

— Мы делали этот фильм с Аидой Соболевой при поддержке Росгоскино. Тема была понятна и злободневна: как вести себя журналисту при освещении террористических актов? Давать ли слово террористам? В работе тех, кто освещает подобные темы, всегда возникает много сложных вопросов. К сожалению, хронометраж фильма всего 26 минут, и мы не смогли раскрыть все темы. Хотя примечательные моменты мы отметили. Позже планировали продолжить работу, но финансирование было прекращено.

— Каково ваше отношение к этой проблеме как журналиста: стоит ли давать слово террористам?

— В каждом случае по-разному. Но в целом я считаю, что главный критерий того, как вести себя при освещении террористического акта, — поможет ли это сохранить жизнь заложникам? Спасет ли это чьи-то жизни? Если это спасет жизни людей, то, я считаю, террористам можно давать слово. Другое дело, какие слова давать в эфир, а какие не давать?

Например, когда в 1995 году захватили Буденновск — это был самый массовый захват заложников в истории, — Черномырдин вышел на прямую связь с Басаевым. Должен он был это делать? В этой ситуации, я считаю, что должен был. Иначе жертв могло быть гораздо больше, чем 131 человек.

Позже власти были вынуждены Басаева отпустить. Он потребовал к себе в автобус журналистов и депутатов. А я был в числе 12 российских журналистов, которые согласились поехать с ним. Кстати, иностранных журналистов там было много. Но как только всем раздали бумаги на подпись — согласен добровольно сопроводить банду, — ни одного иностранного журналиста не осталось. В этом смысле наши журналисты вели себя намного мужественнее, хладнокровнее и профессиональнее, чем иностранцы.

— Может быть, потому что это была, что называется, "своя" война?

— Я тут имею в виду не этот случай, а вообще работу российских журналистов в "горячих точках". Они всегда проявляли удивительную смекалку и умение выкручиваться из самых невероятных ситуаций, тогда как иностранные коллеги больше проявляли осмотрительность и осторожность. Возможно, это во благо, но для работы не всегда бывает полезно. Я сейчас хочу выпустить книгу, в которой будут приведены воспоминания мои личные и моих коллег, а также некоторые элементарные правила для журналистов — как вести себя при работе в "горячих точках". Как себя вести с военными, как — с повстанцами и террористами, а как – с жителями незнакомого региона.

— Работая журналистом во время чеченских войн, вы брали интервью и у Басаева, и у Радуева. Это была их инициатива? Или заказ редакции? И как вам удавалось на них выходить — они вам доверяли?

— Это не могла быть только их инициатива. Редакция сама была заинтересована в интервью с ними.

— То есть, редакция выходила на контакт с ними?

— В редакции говорили: "Если тебе удастся в командировке с ними встретиться и пообщаться — сделай это". Мы пытались представить обе стороны. У нас были бригады, которые одновременно работали по разные стороны. Например, я ухожу в горы за Басаевым или Дудаевым, а другая съемочная группа работает с командованием федеральными силами. Хотя мы старались сделать упор не на военных событиях — кто кого побеждает, а на том, как эти события отражаются на рядовых солдатах, на обычных гражданах, оказавшихся в этой ситуации. Для меня до сих пор остается открытым вопрос, почему спецслужбы не могли найти выход на Дудаева или Басаева. Я не помню случая, когда бы я захотел кого-то из них увидеть, и не нашел выход. Когда было задание редакции найти и задать какие-то вопросы, то я на них выходил. После Буденновска, когда Басаев скрывался в горах Чечни, ФСК рыскала везде и не могла его найти. В редакции тоже решили его поискать, и через две недели нашли. Мы привезли большое интервью, записывали его всю ночь, и картину оно проясняло. Мы много раз встречались с Масхадовым как с потенциальным политиком, на которого можно сделать ставку, начать какой-то диалог. Но в России не было стабильной, структурированной и организованной власти, она бросалась из одной крайности в другую, и в итоге ничего не вышло.

— А почему, на ваш взгляд, в итоге было решено сделать ставку на Кадырова, а не на Масхадова?

— Во-первых, Кадыров представитель самого большого тейпа Чечни, а Масхадов — нет. Это очень важно. Во-вторых, у власти была попытка выйти на связь с Масхадовым, но у того не было группы людей, на которых можно было бы опереться и навести порядок. Например, выстроить отношения с Москвой. Масхадов был великолепным офицером-артиллеристом, прослужившим до самого распада СССР в Прибалтике. Но он был слабым политиком. В отличие от Кадырова, у которого еще была и группа людей, на которых опереться он мог. Думаю, именно поэтому была сделана ставка на Кадырова. Кроме того, ведь он был реальным духовным лидером в своем регионе. Нельзя сказать, что он был несомненным духовным лидером, но к 2000-му году, когда в Чечне произошел резкий раскол между радикальными исламистами и приверженцами традиционного ислама, победили кадыровские силы.  

Я был недавно в Грозном, и сейчас невозможно узнать город, настолько сильно он изменился. Я при этом знаю, какой ценой это дается. Люди все еще продолжают пропадать. Но, видимо, это как раз та цена, которую приходится отдавать за стабильность и за то, чтобы строить республику дальше.

— Если бы сейчас, например, в редакции Первого канала вам сказали, мол, спецслужбы не могут найти Доку Умарова, — найдите, и возьмите у него интервью. Думаете, это было бы для вас реально?

— Я думаю, что нет ничего невозможного. Не знаю почему, но мне как-то везло и удавалось выходить какими-то путями на них. Я всегда выжидал. Запрашивал то, что меня интересует, но никогда не давил и не подгонял, условий не ставил. Это очень важно, поскольку ты имеешь дело с людьми воюющими, и на каждое резкое движение с твоей стороны могут отреагировать неадекватно. Ты пришел — ушел. А они остаются и воюют дальше.

Когда мы ехали из того же Буденновска в Чечню целые сутки, мы оказались в одном автобусе с Басаевым. Я за все это время ни разу не приставал к нему с вопросами. Нервное напряжение там было на пределе, и я понимал, что любое вмешательство с микрофоном неуместно. Нельзя никогда думать, что я вот такой журналист, все покажу да расскажу. Нельзя себя так позиционировать в общении с террористами, поскольку любое неверное движение может прервать контакт. Или все закончится еще хуже.

Беседовал Константин Петров


Хотите заказать рекламу но не знаете куда обратиться? Продакшн студия «Компас» оказывает полный спектр услуг по созданию рекламы. Подробности на сайте - www.kompas-msk.ru


 

 

Социальные сети