Евгений Лукин: иракские верлибры Брайана Тернера

Автор: Тернер Брайан Рубрики: Эксклюзив, Военлит, Поэзия, Переводы, Ирак Опубликовано: 28-10-2015

Книгу Брайана Тернера я впервые взял в руки в 2005-м году. Десять лет назад. То ли это было где-то в аэропорту, то ли купил у уличного торговца, то ли подарил кто-то из американских военных. Тогда я практически ничего еще не знал о современной англоязычной военной поэзии. Книга произвела на меня огромное впечатление.

Что-то я потом сам переводил, что-то переводили для Альманаха "Искусство Войны" наши переводчики.

Десять лет мы пытались безрезультатно привлечь внимание как широкой общественности, так и любителей поэзии к данному современному жанру. В России интереса ни к военной литературе, ни к военной поэзии, увы, нет.

Но, может быть, что-то со временем изменится.

Сегодня вашему вниманию подборка стихотворений Тернера в переводе Евгения Лукина.

- Илья Плеханов

 

PS. Ссылки на другие переводы стихотворений и коротких заметок Брайана Тернера можно найти в самом конце данной страницы.

***

Евгений Лукин: иракские верлибры Брайана Тернера

Брайан Тернер родился в 1967 году в Калифорнии. Окончил университет Орегона. Семь лет служил в армии США. Побывал в горячих точках. В 1999-2000 годах проходил службу в 10 горной дивизии, дислоцировавшейся в Боснии и Герцеговине. В 2003-2004 годах был командиром боевой группы в составе 2 пехотной дивизии США в Ираке. В 2005 году дебютировал поэтическим сборником «Сюда, пуля», где отразились его впечатления, полученные в ходе боевых действий. Сборник имел ошеломляющий успех, и был отмечен многими литературными наградами. Сегодня Брайан Тернер – известный американский поэт, произведения которого входят в антологии лучшей современной поэзии США. Его стихи переведены на многие европейские и восточные языки мира.

 

Брайан ТЕРНЕР

 

Солдатский арабский

 

Это какая-то новая, удивительная война,

и многое узнаешь в этой войне –

все то, во что ты способен поверить.

Эрнест Хемингуэй

 

Слово для любви, хабиб, пишется справа

Налево, начинаясь там, где мы бы закончили,

И заканчиваясь там, откуда мы бы начали.

 

Там, где мы бы закончили войну,

Другой обозначил бы это как начало

Или отголосок истории, повторяемой вновь.

 

Произнеси смертельное слово, маут,

И ты услышишь скоропись ветра,

Гонимого под покров неизвестности.

 

Это язык, сотворенный из крови.

Он создан из песка и времени.

Чтобы на нем говорить, надо его заслужить.

 

 

Наблюдательный пост № 71

Балад, Ирак

 

Совы спят среди лоз дикого винограда,

Блестят эвкалиптовые рощи,

А с минарета – голос.

 

У каждой жизни – свой миг. Подсолнухи

Поднимают лики к утренней заре,

Когда коровы мычат на загаженном лугу.

 

Я увидел его в тени.

Я следил за ним сквозь кружок света –

Прицел моей винтовки. Его песнь

Дребезжала на крылышках москитов.

Мой ум прояснился начисто.

 

 

Там, где кончается телеметрия

 

Такова жизнь:

мы занимаемся любовью, и сухие простыни

потрескивают голубыми искрами. Вода

скользит струйка за струйкой

по окаменевшему лицу.

Мы делим длинную ночь

Вздохов. А когда мертвые

заговаривают с нами, мы просим их

подождать, быть терпеливыми,

поскольку ночь все еще наша

на плоских крышах Аль Маабади

в узоре трассирующих огней,

падающих вокруг нас.

 

Сюда, пуля

 

Если мое тело – это то, чего ты алчешь,

тогда вот тебе моя кость и хрящ, и плоть,

вот предмет твоих желаний – сломанная ключица,

открытые клапаны аорты, скачок

мысли через синаптическую щель.

Вот всплеск адреналина, который ты жаждешь,

этот неумолимый полет, этот безумный удар

в теплую кровь. И держу пари, ты не закончишь то,

что начала. Потому что здесь, пуля,

именно здесь я покончу со словом, что ты несешь,

свистя в воздухе, именно здесь я успею отпеть

холодный пищевод ствола, спустив

курок своего языка среди винтовых нарезов,

что внутри меня, каждый новый виток

закручен все глубже, потому что здесь, пуля,

именно здесь неминуемо кончается мир.

 

 

2000 фунтов

Площадь Ашур, Мосул

 

Это начинается со стиснутого кулака,

лоснящегося от пота. С пары глаз,

высматривающих конвой в зеркале заднего вида.

Радио, музыка, которую заглушил

адреналин, заменив ее сердцебиеньем,

большой палец, дрожащий над кнопкой.

 

* * *

 

Деньги на ветер – вот что думает Сефван,

когда закуривает сигарету и втягивает дым,

ожидая в своем такси на перекрестке.

Он вспоминает лето 1974-го, когда высоко

взметалось сено на вилах и плавно

низвергалось, как водопад волос Шатхи,

и хотя это было давно, он все еще любит ее,

помнит ее, замершую в зарослях тростника,

где буйвол охлаждался по плечи в воде,

помнит ее, счастливую от поднесенных кувшинок,

и сожалеет о том, что жизнь пошла наперекосяк,

что навсегда умчались годы, легкие, как сено,

звонкие, как удар металла на улице, как шрапнель,

летящая со скоростью звука, чтобы разверзнуть

для крови и шока его – человека, который под конец

думает о любви и крахе, и нет никого рядом,

чтобы утешить его напоследок.

 

* * *

 

Сержант национальной гвардии Лёдуи

говорит, но не слышит произнесенные слова –

и даже неплохо, что его барабанные перепонки

лопнули, ибо это придает миру некий покой,

хотя перекресток заполнен людьми, которые

носятся в панике (их ноги размываются в пятна),

как лошади на карусели, накручивая и

накручивая путь, вращаются колеса

опрокинутого вездехода Хамви,

люк пулеметчика, откуда его выбросило –

теперь для него таинственная темная дыра

в железе песочного цвета, и если бы мог,

он забрался бы туда обратно,

и хотя его ногти царапают асфальт,

у него нету сил пошевелиться:

шрапнель разорвала его грудную клетку,

и он истечет кровью через десять минут,

а пока он видит себя окруженным загадочной

красотой, сиянием света среди разрухи,

вот женская рука дотрагивается до его лица – нежно,

будто это рука жены, которая с удивлением обнаруживает

обручальное кольцо на его раздробленной руке –

яркое золото, утопающее в плоти

до самой кости.

 

* * *

 

Рашид проезжает мимо свадебного салона

на велосипеде, вместе с ним Сефа,

и перед тем, как воздух задрожит и расколется,

он мельком увидит в витрине салона

отражения тротуара, мужчин и женщин,

гуляющих и беседующих, или нет, мгновение ясности

перед тем, как каждое из отражений разлетится

вдребезги от взрывной волны,

как будто даже мысль об их существовании

разрушится, освободившись от формы,

взрывная волна опрокидывает манекены,

изображавшие мужа и жену

за мгновение до этого, – они не могли

ни прикоснуться друг к другу, ни поцеловаться,

а теперь лежат вместе среди осколков стекла,

заключив друг друга в полуобъятия,

называя это любовью, если это можно так назвать.

 

* * *

 

Лейтенант Джексон пристально смотрит

на свои исчезнувшие руки, и нет для него смысла,

вообще никакого смысла размахивать

этими нелепыми обрубками в воздухе,

где лишь мгновение назад он пускал пузыри

из окна Хамви – левая рука, держащая бутылку,

правая рука, макающая пластиковое кольцо в мыло, –

наполняя воздух вокруг себя плавающими шарами,

как выбросы кислорода от погрузившихся водолазов,

красивый праздник для детей,

полупрозрачные шары с радужными оболочками,

качающиеся на выхлопных газах и легком ветерке,

поднимающиеся куда-то к вершинам Загроса,

некие надежды, маленькие шары, которые,

быть может, изумляли кого-то на тротуаре

за семь минут до того, как лейтенант Джексон отключится

от потери крови и шока, и нет никого рядом, чтобы на обрубки

наложить жгуты, которые вернули бы его домой.

 

* * *

 

Неподалеку старуха, баюкавшая своего внука,

качая его на коленях, что-то нашептывая,

будто напевая колыбельную, – ее руки

залиты кровью, ее черное платье

пропитано кровью, ее ноги отказывают,

и она припадает с внуком к земле.

Если бы спросили ее сорок лет назад,

могла ли она представить себя старухой,

которая попрошайничает здесь, на обочине,

рядом с бомбой, взрывающейся на рынке

среди всех этих людей, она бы сказала:

чтоб ваше сердце разбилось вдребезги

при последнем поцелуе ребенка, которому дали

взглянуть на жизнь, которую он не сможет прожить?

Это невозможно, мы не должны так умирать.

 

* * *

 

А человек, который нажал кнопку взрывателя,

который, должно быть, воззвал к имени Пророка

или нет, – он бесследно рассеялся в самом эпицентре,

он повсюду, среди всех вещей,

его прикосновение – вдыхаемый воздух, порыв ветра

и волна, электрический удар шока,

он – стук учащенного сердцебиения

в припадке паники, взлет крови,

что устремляется к свету и цвету,

тот вопль, что выкрикивает мученик, преисполненный словом,

из которого сотворена его душа, Иншаллах.

 

* * *

 

Разорванная телефонная линия, нависая

над площадью Ашур, потрескивает, шурша

таинственное заклинание, которое слышат мертвые,

что растерянно бродят вокруг, узнавая

имена друг друга, стараясь как-то облегчить

скорбную долю, утешить тех,

кто не может вынести внезапной боли,

ласково говоря друг другу хабиб,

там, среди развалин, снова и снова

повторяя хабиб, чтобы никто не забыл.

 

 

Вскрытие

Кемп Вулверин, Кувейт

 

Сержант Гарса, специалист похоронной команды

из Миссури, включает музыку, чтобы послушать

в небе реет длинная черная туча, милая

пока она рассекает остроконечным скальпелем

от ключицы до брюшины, от мечевидного отростка

вниз по гладкой коже живота, привнося свет

в большую полость тела, в глубокую плоть,

где она обрезает связки, охватывающие сердце,

поднимает его в своих перчатках, взвешивая

и измеряя этот орган, она уже не может

не представлять, как часто оно билось, когда он впервые

поцеловал Шону Аллен, или как оно тяжелело

от виски и от того, что его удручало.

То, что Гарса держит в своих руках,

34 года жизни, прахом

будет предано земле и морю,

если нам повезет, кем-нибудь, как она,

тихо напевающим песенку:

в небе реет длинная черная туча,

погода портится, и вот-вот разверзнется ад,

моя малышка милая, сладкая.

 

* * *

 

Хабиб (араб.) – милый, любимый.

Маут (араб.) – смерть.

Иншаллах (араб.) – с Божьей помощью.

  

Перевел с английского Евгений ЛУКИН (Санкт-Петербург).

  

**************************************************

 

A Soldier's Arabic

This is a strange new kind of war

where you learn just as much

as you are able to believe.

Ernest Hemingway

 

The word for love, habib, is written from right

to left, starting where we would end it

and ending where we might begin.

 

Where we would end a war

another might take as a beginning,

or as an echo of history, recited again.

 

Speak the word for death, maut,

and you will hear the cursives of the wind

driven into the veil of the unknown.

 

This is a language made of blood.

It is made of sand, and time.

To be spoken, it must be earned.

 

 

Observation Post № 71

Balad, Iraq

 

Owls rest in the vines of wild grapes.

Eucalyptus trees shimmer.

And from the minaret, a voice.

 

Each life has its moment. The sunflowers

lift their faces toward dawn

as milk cows bellow in a field of trash.

 

I have seen him in the shadows.

I have watched him in the circle of light

my rifle brings to me. His song

hums in the wings of sand flies.

My mind has become very clear.

 

 

Where the Telemetries End

 

Such is life:

we make love and the dry sheets

crackle in blue sparks. Water

slides vein by vein

over the face of stone.

We share a long night

of breathing. And when the dead

speak to us, we must ask them

to wait, to be patient,

for the night is still ours

on the rooftops of Al Ma’badi,

with a tracery of lights

falling all around us.

 

 

Here, Bullet

 

If a body is what you want,

then here is bone and gristle and flesh.

Here is the clavicle-snapped wish,

the aorta’s opened valves, the leap

thought makes at the synaptic gap.

Here is the adrenaline rush you crave,

that inexorable flight, that insane puncture

into heat and blood. And I dare you to finish

what you’ve started. Because here, Bullet,

here is where I complete the word you bring

hissing through the air, here is where I moan

the barrel’s cold esophagus, triggering

my tongue’s explosives for the rifling I have

inside of me, each twist of the round

spun deeper, because here, Bullet,

here is where the world ends, every time.

 

 

2000 lbs.

Ashur Square, Mosul

 

It begins simply with a fist, white-knuckled

and tight, glossy with sweat. With two eyes

in a rearview mirror watching for a convoy.

The radio a soundtrack that adrenaline has

pushed into silence, replacing it with a heartbeat,

his thumb trembling over the button.

 

* * *

 

A flight of gold, that’s what Sefwan thinks

as he lights a Miami, draws in the smoke

and waits in his taxi at the traffic circle.

He thinks of summer 1974, lifting

pitchforks of grain high in the air,

the slow drift of it like the fall of Shatha’s hair,

and although it was decades ago, he still loves her,

remembers her standing at the canebrake

where the buffalo cooled shoulder-deep in the water,

pleased with the orange cups of flowers he brought her,

and he regrets how so much can go wrong in a life,

how easily the years slip by, light as grain, bright

as the street’s concussion of metal, shrapnel

traveling at the speed of sound to open him up

in blood and shock, a man whose last thoughts

are of love and wreckage, with no one there

to whisper him gone.

 

* * *

 

Sgt. Ledouix of the National Guard

speaks but cannot hear the words coming out,

and it’s just as well his eardrums ruptured

because it lends the world a certain calm,

though the traffic circle is filled with people

running in panic, their legs a blur

like horses in a carousel, turning

and turning the way the tires spin

on the Humvee flipped to its side,

the gunner’s hatch he was thrown from

a mystery to him now, a dark hole

in metal the color of sand, and if he could,

he would crawl back inside of it,

and though his fingertips scratch at the asphalt

he hasn’t the strength to move:

shrapnel has torn into his ribcage

and he will bleed to death in ten minutes,

but he finds himself surrounded by a strange

beauty, the shine of light on the broken,

a woman’s hand touching his face, tenderly

the way his wife might, amazed to find

a wedding ring on his crushed hand,

the bright gold sinking in flesh

going to bone.

 

* * *

 

    Rasheed passes the bridal shop

on a bicycle, with Sefa beside him,

and just before the air ruckles and breaks

he glimpses the sidewalk reflections

in the storefront glass, men and women

walking and talking, or not, an instant

of clarity, just before each of them shatters

under the detonation’s wave,

as if even the idea of them were being

destroyed, stripped of form,

the blast tearing into the manikins

who stood as though husband and wife

a moment before, who cannot touch

one another, who cannot kiss,

who now lie together in glass and debris,

holding one another in their half-armed embrace,

calling this love, if this is all there will ever be.

 

* * *

 

    The civil affairs officer, Lt. Jackson, stares

at his missing hands, which make

no sense to him, no sense at all, to wave

these absurd stumps held in the air

where just a moment before he’d blown bubbles

out the Humvee window, his left hand holding the bottle,

his right hand dipping the plastic ring in soap,

filling the air behind them with floating spheres

like the oxygen trails of deep ocean divers,

something for the children, something beautiful,

translucent globes with their iridescent skins

drifting on vehicle exhaust and the breeze

that might lift one day over the Zagros mountains,

that kind of hope, small globes which may have

astonished someone on the sidewalk

seven minutes before Lt. Jackson blacks out

from blood loss and shock, with no one there to bandage

the wounds that would carry him home.

 

* * *

 

Nearby, an old woman cradles her grandson,

whispering, rocking him on her knees

as though singing him to sleep, her hands

wet with their blood, her black dress

soaked in it as her legs give out

and she buckles with him to the ground.

If you’d asked her forty years earlier

if she could see herself an old woman

begging by the roadside for money, here,

with a bomb exploding at the market

among all these people, she’d have said

To have your heart broken one last time

before dying, to kiss a child given sight

of a life he could never live? It’s impossible,

this isn’t the way we die.

 

* * * 

 

And the man who triggered the button,

who may have invoked the Prophet’s name,

or not—he is obliterated at the epicenter,

he is everywhere, he is of all things,

his touch is the air taken in, the blast

and wave, the electricity of shock,

his is the sound the heart makes quick

in the panic’s rush, the surge of blood

searching for light and color, that sound

the martyr cries filled with the word

his soul is made of, Inshallah.

 

* * *

 

Still hanging in the air over Ashur Square,

the telephone line snapped in two, crackling

a strange incantation the dead hear

as they wander confused amongst one another,

learning each other’s names, trying to comfort

the living in their grief, to console

those who cannot accept such random pain,

speaking habib softly, one to another there

in the rubble and debris, habib

over and over, that it might not be forgotten.

 

Autopsy

Camp Wolverine, Kuwait

 

Staff Sergeant Garza, the mortuary affairs specialist

from Missouri, switches on the music to hear

there's a long black cloud hanging in the sky, honey,

as she slices out a Y-incision with a scalpel

from collarbone to breastplate, from the xiphoid process

down the smooth skin of the belly, bringing light

into the great cavern of the body, in the deep flesh

where she cuts the cords which bind the heart,

lifting it in her gloved palms, weighing

and measuring the organ, she can’t help

but imagine how fast it beat when he first kissed

Shawna Allen, or how it became heavy

with whiskey and what humbled him.

What Garza holds in her hands,

thirty-four years of a life, will be given

in ash to the earth and sea

if we’re lucky, by someone like her,

singing low at the chorus

there's a long black cloud hanging in the sky,

weather’s gonna break and hell’s gonna fly,

baby, sweet thing, darling.

Социальные сети
Друзья