Узелки на память

Автор: Банников Александр Рубрики: Афганистан Опубликовано: 10-06-2009

Из книги «Афганская ночь»



«Ты спрашиваешь про Афганистан…»

В середине октября 1986 года наш полк пересек советско — афганскую границу. В Кушке нас встречали. Мы отмаршировали по вертолетной площадке перед приехавшими по этому поводу генералами и «мирным населением» (до чего же врезалась та, военная, терминология, даже сейчас я и не пытаюсь подыскивать иного выражения).

Но встреча была скомкана: нам дали полчаса на растерзание столов, на которых лежали арбузы, дыни, виноград, а потом — вперед, на место новой дислокации. Но ведь нам-то хотелось посмотреть на «наших», советских, которые и одеты по — нашему были, и говорили…

Молодые, глазастые туркменочки глядели на нас без страха, но и без брезгливости. Ребята, что побойчей, уже завязывали знакомства, спрашивали адреса. Это и понятно: кто-то год, кто-то полтора и больше не разговаривал с женщиной. Те продавщицы и уборщицы, которые были в Афгане, не шибко почитали нашего брата — солдат. Для них мы были людьми последнего сорта. Хуже «духов». Чего хотя бы стоят те подписки, которые давал женский персонал: «обязуюсь не иметь никаких отношений с рядовым составом».

Когда полк отъехал от Кушки на приличное расстояние, то наша «летучка» /2/ была вынуждена вернуться обратно. Причину я уже не помню. Я попросил у прапорщика, чтобы нас с Андреем — моим напарником — высадили, а на обратном пути захватили. Прапор согласился.

Мы остались вдвоем.

Андрей по какой-то своей надобности сошел на обочину. Совсем не ожидая этого, я заорал не по-доброму: «Ты куда, сволочь! Подорвешься!» И, бросившись к нему, выволок за шиворот на дорогу.

Андрюха оторопел и тоже испугался. Только через несколько минут и одновременно до нас дошла вся нелепость моего поступка. Здесь не минируют обочины…

Потом мы обнялись и сели прямо на дорогу. Нет, мы не плакали. Мне кажется, что тогда мы ещё не умели плакать.

Андрей сказал: «Это же птицы!» И точно — вокруг свистели, щебетали, чирикали птицы. Мы стали вспоминать: «А были ли в Афгане птицы?» Конечно же, были. Тогда почему мы их не слышали? Нам было смешно, мы перебивали друг друга. Мы будто бы накурились «смешного» чарса /3/…

Мимо нас проезжали машины. Водители нажимали на сигналы, махали нам руками, смеялись. Наверное, им тоже было удивительно видеть двух отставших от полка солдат. Они-то ведь знали, откуда мы…

Андрей куда-то отошел. А недавнее событие напомнило мне про другое. И началось…

В мае этого же года наша ремротовская «летучка» выехала на дорогу /4/. Старшим был лейтенант. Наша конечная точка — Дилорам, где стояла полковая разведка. По пути мы должны были заряжать аккумуляторы, ремонтировать технику и т. д. Впрочем, о каком ремонте могла идти речь, если наша собственная «летучка» дышала на ладан: капризничал двигатель, кипел радиатор… Но мы, все четверо, рвались на дорогу, будто на свой дембель. Хотя знали и, более того, были уверены, что может произойти всякое. Но монотонные, изматывающие или бездельем, или вдруг навалившейся работой будни были страшнее, чем обстрел или подрыв.

Одним словом, запаслись дистиллированной водой, электролитом, взяли боезапас, сухпай и — в дорогу!

…А теперь пришло время объясниться. С самого начала я называю своих ребят только по именам. Фамилии называть не буду, и вот почему. Ещё неизвестно, как будут смотреть на «афганцев» через год, через десять лет. Это сейчас над нами витает ореол романтики и героизма… Не отвечать же моим парням за мою болтливость. Ещё не известно, куда мотнет страну завтра…

Кстати, насчет болтливости. То ли у Фрейда, то ли у Юнга есть теория, что все события нашей жизни (в том числе и неосознанные) вытесняются в наше подсознание. И через какое угодно время они могут нас атаковать (сколько времени прошло, но я до сих пор предпочитаю спать один. Уже после Афгана — в Туркмении — во сне я чуть было не задушил своего соседа по койке. Что-то приснилось…)

Так вот, чтобы эти атаки были слабее, я и пишу эти записки…

…Едем дальше. Одному Богу ведомо, как наша машина выдюжила первые полсотни километров. Причем ехали мы не в колонне, а в одиночку, что в этих краях смерти подобно, ибо одиночный объект — любимое лакомство «духов».

А почему не в колонне? Потому что так было надобно нашему «старшому» — лейтенанту. Лейтенант был «чижик», т. е. прослужил в Афгане менее полугода. Но это был «борзый чижик», то есть наглый сверх всякой меры. С первого дня взялся за дело. Цель его была такова: уехать домой с новой звездочкой, желательно — с наградами. Но главное — бакшиш, т. е. подарки, потому что в Афгане было чем поживиться.

Темными ночами он сам признавался мне в своем сокровенном. Причем с каждым разом — все красочней и красочней. Если не отвлекали посторонние шумы (взрывы, обстрелы и т. д.), то под его сладкое бормотание я и засыпал.

Откуда такое доверие? Я был старше на год- полтора. В прошлом у меня было четыре курса института. Лейтенант ценил меня и как собеседника — я молчал, смеясь и презирая в душе этого бестолкового, но самовлюбленного «чижару»…

В нашей машине помимо инструментов, дистиллированной воды и электролита были погружены водяная помпа и двухсотлитровая бочка солярки. Все это добыл в полку лейтенант, собираясь выгодно продать «духам» (поясню: «духами» называли всех афганцев — и мирных, и немирных. Потому что разницы между ними чаще всего не было).

Уверовав в нашу алчность, как в свою, лейтенант обещал щедро отблагодарить нас за предстоящую помощь, которую мы должны были оказать ему при продаже. Мы же с ребятами до поры до времени не разочаровывали «старшого» — уж очень хотелось всем вырваться из полка.

На 70-м километре закипел радиатор. Была нужна вода. Время — за 19 часов, т. е. наступил комендантский час. Помощи ждать неоткуда. Да и местечко, в котором мы были вынуждены остановиться, мало привлекало нас: слева к дороге вплотную прижимались горы, а справа за обширным полем простиралась зеленка /5/. Иного выхода не было: мы с Олегом- водителем «летучки» — направились к зеленке за водою. Взяв в руки пластмассовую бочку, неторопливо начали пересекатьпространство, отделяющее нас от «зеленки».

Но как неприятно было делать за шагом шаг — мы наверняка знали, что поле заминировано… Молчали. Ждали взрыва или выстрелов из зеленки. Олег жутко пошутил: «И раздались из кустов два выстрела». «Молчи!» — заорал я на него. Наверное, у меня слабее развито чувство юмора…

Воды в «зеленке» не было.

Пошли обратно. Я себя поймал на мысли, что когда расстреливают людей и они становятся лицом к убийцам, то это, возможно, не от храбрости, а от склада характера. Олег сразу же успокоился и даже не смотрел под ноги. Мне же стало гораздо неуютнее. Идти спиной к зеленке было страшнее. Нет, лучше, когда стреляют в лицо (и ещё я помню, что мне чертовски хотелось дойти живым и здоровым до «летучки», записать эту мысль в блокнот. В то время она казалась мне откровением…)

Дошли. Солнце закатывалось. И вдруг Мамед — четвертый участник «экспедиции» — ткнул рукою вперед и крикнул: «Там танк и машины!» Действительно, там, где дорога делала поворот, на расстоянии 2–3 километров от нас мы увидели технику, а потом расслышали шум моторов (почему не увидели раньше? Потому что чувство опасности и возможной гибели сначала притупляет зоркость, а потом напротив — обостряет. Может быть, я и ошибаюсь в своих «психологических» наблюдениях…)

Мы стали стрелять очередями. Очередь — сигнал тревоги. Но наша стрельба, конечно же, была безуспешной. Стреляй мы с расстояния каких-нибудь 100 метров, то и тогда на нее вряд ли кто обратил бы внимание. Вся дорога обычно сопровождается безумною стрельбою. По делу и просто так.

Лейтенант послал Мамеда вдогонку. Я залез в будку «летучки». Через некоторое время туда забрался и лейтенант. Ждали полчаса. Вдруг где-то неподалеку с гор послышались выстрелы. Стали приближаться. Засада? Стреляют с «точки»? Но почему по нам?

— Почему молчит Олег?

— Я его послал с Мамедом…




Дела! Оставить машину без наружной охраны — так может поступить или ребенок, или дурак. А лейтенанту тогда было уже двадцать четыре года.

Добравшись до окон, мы стали стрелять «дежурными», т. к. обзор был чрезвычайно ограниченным. Пытаться вылезти из «летучки» — безнадежное дело, пули уже пропарывали крышу машины, и, будто речная галька по воде, прыгали по бетонке /6/.

Неожиданно, как и началось, стрельба прекратилась. Окружают? Подкрасться к «летучке» и положить в открытое окно гранату — плевое дело (потом я запишу в свой блокнот строчку: «И я догадался тогда, где смерть в человеке живет…»)

Бог миловал и на этот раз. Через несколько секунд мы услышали рев двигателей. Этот легкий обстрел как-то сразу вылетел из головы. Не помню, но мне кажется, что о нем я не рассказал даже ребятам.

Оказывается, они успели добежать до машин прежде, чем те тронулись. Помогли отремонтировать капризничавший танк, и вернулись за нами.

Через час мы были на точке — Каравангах.

Олег припарковал «летучку» к самой караулке, в которой было установлено несколько крупнокалиберных пулеметов.

Наверное, Олегу порядком надоели сегодняшние приключения, и он решил всласть выспаться.

Поужинали сухпаем, немного поболтали, потом легли. В «летучке» было очень душно, поэтому я забрался на крышу. Огромные звезды висели над самыми глазами. Их можно было потрогать рукою, но лень и дрема подавляли малейшее желание шевельнуться. Я отыскал глазами семизвездный Ковш, потом по всем правилам нашел Полярную звезду (год назад я учил этому своих учеников…). Теперь я знал, где находятся мой дом, родители, дочь, жена…

Отчего я проснулся? Только не от взрывов, готов побожиться. Я крепко запомнил страшную тишину. А потом вдруг стало необычайно светло — взрывы, взрывы, взрывы! Спросонья они были страшнее, чем шлепающиеся где-то рядом осколки гранат и мин.

Вот как все это было:

…Сверчки тянут песню уныло — стоячую
внутри тростникового лога?
Или Земли дыханье свистящее,
дыханье простреленных легких?
Время, как мышца, задергалось в тике?
И вдруг
его вовсе не стало —
что-то белое накатило.
Я утром понял: из стали.
А ночью казалось кустами сирени —
мгновенными кустами.
Из ничего вырастали свирепо.
Я утром понял: из стали.
И кто-то дерзкий над нами встал,
оградою гор пространство отмерив.
Ночь, раскалясь, расцвела, будто сталь.
Я утром понял: цвет смерти.
И щебетали, как птицы, осколки,
красные клювы вонзавшие смело
в землю, в тела, в траву подростковую.
Я утром понял: сад смерти.
Но не было страха — цвел смертный сад,
и двигалось тело провидчески мудро…
Оглохли разрывы,
сильный ослаб.
Я утром понял,
что это утро…

Но в тот момент до утра ещё было далеко. Дело осложнилось тем, что наша «летучка» стояла на уровне бойниц караулки, в которых были установлены пулеметы. В следующее мгновение после начала обстрела над крышей «летучки» пронеслась струя пламени — это уже были наши крупнокалиберные пулеметы… О, какими только словами я тогда не помянул Олега! Мы снова были как на ладони.

Обстрел с двух сторон не прекращался в течение двух часов. Об этом мне скажут утром. А ночью время тянулось, уж поверьте мне, значительно медленней.

После обстрела ко мне на крышу залез Олег. Мы покурили. При этом он и вида не подал, что ребята волновались за меня. А я и словом не обмолвился, что «вспоминал» Олежку во время обстрела. Поэтому на следующий день он и не подумал перегонять «летучку» на новое, более безопасное место. А я снова полез спать на крышу.

Обстрел повторился и в эту ночь. То, что он будет, мы уже знали. Об этом нам сказали ребята, стоявшие на этой точке. Её обстреливали каждую ночь, потому что она была чрезвычайно удобна для этой цели. Казалось, что место для этой точки выбиралось специальное таким образом, чтобы ребятам не было скучно по ночам. Только вот как с ранеными и убитыми быть?…




А на крыше было не так душно. По утрам даже прохладно…

В дороге мы были полтора месяца. Были ситуации «повеселее». Но они запомнились меньше. Наверное, потому что они были уже вторичными. Человек привыкает ко всему. Риск и смерть — не исключение.

В полк возвращались в великом нетерпении. (Все, кроме летехи-лейтенанта). Нас ждали письма. Много писем. Веселый каптерщик вручил мне 24 письма: четырнадцать — от жены, шесть — из дому, три от сестры, одно — от друга.

А наш лейтенант был невесел по такой причине: дельце с маслом и помпой у него прогорело. Прогорело с помпой! И не без нашей помощи: мы и пальцем не шевельнули, чтобы помочь ему. А однажды ночью свалили весь этот скарб в какой-то темный угол, где уже лежала не одна тонна искореженного металла.

В полку, где я встретился с моим Капитаном (так я называю его в надежде, что когда-нибудь расскажу про него, как про настоящего офицера, в котором ещё не истреблены гусарская кровь и порода во всех смыслах этих слов), о многих наших подвигах уже были наслышаны. Мой Капитан сказал: «Без меня на дорогу больше ни-ни. Особенно с этим недоделком…»).

Фамилия у Капитана — Чернышев. За всю службу он ни разу не повысил на меня голос. При нем и зампотех сдерживал себя — мат сокращался вдвое…

…Кажется, я спал на обочине. Вернулся Андрей. Он что-то напевает. При этом вид у него вполне безумный. Интересно, а каков я?..

Андрей — счастливчик. Он ни разу не был на дороге — не успел. Поэтому ему будет проще рассказывать своим друзьям про Афганистан.
Примечания:
Эти заметки были написаны до того, как наши войска вышли из Афганистана.
Чарс — анаша.
«Летучка» — машина с будкой, в которой находятся инструменты для ремонта техники.
Дорога — так называли выезд из полка на значительное время по разным целям.
Зеленка — растительность, чаще всего располагающая по берегам ручьев, арыков.
Бетонка — дорога, проходящая через весь Афганистан, выложенная бетонными плитами.

Социальные сети