Интервью с военным фотографом

Автор: Шувель Патрик Рубрики: Интервью, Переводы, Судьба Опубликовано: 15-01-2013


Журнал Military History, 07 сентября, 2012

Когда ему было семнадцать, Патрик Шувель решил, что хочет рассказывать о войне из первых рук. Дядя Шувеля, военный фотограф на Первой Индокитайской войне, вручил ему камеру Nikon и сказал оставить Париж. «Что я и сделал», – говорит Шувель, в середине 1967-го улетевший в Израиль, на Шестидневную войну. За последующие десятилетия ветеран военной фотографии снял более двадцати конфликтов, включая Вьетнамскую войну и американское вторжение в Панаму 1989 – 1990 гг. Он любит быть ближе к действию и имеет шрамы, это подтверждающие: пуля, засевшая рядом с позвоночником, ножевой порез на боку и множественные осколочные ранения от мин, рвавшихся вокруг него в 1974-м, на гражданской войне в Камбодже. Сейчас, в 63 года, Шувель продолжает рассказывать о войнах и гражданских беспорядках в своих фотографиях, документальных фильмах и книгах – не далее как в прошлом году он был на передовой кровавого конфликта в Ливии. «Это непростой образ жизни, – говорит он. – А кому нужен простой?»

О чем вы думали, когда были молодым военным фотографом?

Когда я начинал, я просто делал это для себя, как и положено молодому эгоистичному парню – ради приключений. Но очень быстро понимаешь: то, что ты видишь – и обстоятельства, и страдание – это гораздо больше чем твоя маленькая жизнь.

Иногда в начале я даже не фотографировал. Мне просто было весело кататься на вертолете.  Потом, когда видишь мертвых мирных жителей, до тебя доходит, что здесь что-то здорово не так. Внезапно я начал смотреть на мертвых людей по-другому, не как на цифры или потери. Я уже не мог веселиться как идиот. Голос у войны сильный, и очень быстро начинаешь его слышать.

Как военная фотография менялась с течением времени?

Ничего особенно не изменилось, за исключением того что появилось больше фотографов на малых войнах, потому что стало легче делать снимки и их отсылать. Раньше, если ты семь дней работал, то три дня искал способ переправить свои пленки. И фотокамеры были не автоматические, поэтому ты не знал, хороши твои пленки или нет. Нужно было больше знать о технике, иногда еще и обрабатывать собственные пленки.

Вы храните какие-нибудь фотографии с Шестидневной войны, первой войны, которую вы прошли?

Большинство кадров совершенно не в фокусе. Я был пацаном. Я не зал, как пользоваться камерой. Когда вернулся, я с ужасом понял что все фотографии были совершенно бесполезны. Была только одна хорошая картинка, на которой мне позировала израильская женщина-солдат. 

Вы помните первую смерть, свидетелем которой стали?

Израильский солдат, застреленный в Синайской пустыне. Шальная пуля попала ему прямо в череп – мягко, без шума – и убила его. В этом не было абсолютно ничего драматичного. Вот что меня поразило. Он издал странный звук, встал на колени, а потом лег, как бы говоря: «Меня тошнит от этого, я собираюсь немного отдохнуть». Он со мной болтал за пять минут до этого.

Как долго вы были на Вьетнамской войне?

Четыре или пять лет. Иногда я уезжал, потому что были еще другие конфликты. Немного воевали в Мозамбике и Анголе, там португальцы пытались удержать свои колонии. Еще я ездил в Ирландию. Было много боев в Белфасте и Лондондерри. Поэтому я эти четыре истории одновременно застал.

Что вам особенно запомнилось во Вьетнаме?

Северо-вьетнамский пленный понял что я француз и нам удалось немного поговорить. Он учился в Париже, в Сорбонне. Рассказал мне о своей борьбе, почему его родители всегда боролись против французов и почему он хочет вышвырнуть американцев. До этого я думал, что враги это просто люди,  которые стреляют в нас. Но этот парень был очень последователен, и очень мил, правда. Он совершенно застал меня врасплох. Я понял, что на другом краю джунглей тоже были люди со своими чувствами.

Какие уроки вы извлекли для себя, находясь среди солдат?

Если хочешь, чтобы солдаты, находящиеся на передовой, тебя приняли, ты должен рисковать так же как и они, должен быть с ними плечом к плечу. Если ты просто профессиональный турист, стоишь в ста метрах позади и ведешь себя слишком осторожно, то это все равно что в зоопарке смотреть на животных. Иногда тебя может задеть, и ты упадешь. Но такова цена, и ты должен показать, что готов ее платить. Солдаты знают, что ты пришел сюда из комфортной страны, и они это оценят. Они станут твоими братьями.

Как вы себя чувствуете, когда работаете?

Когда я работаю я очень спокоен. Мне кажется, я могу дальше видеть и лучше слышать. Мне не нужно много еды. Я не пью. Мое тело умерло. Я слушаю, я говорю — учу язык. Я пытаюсь выяснить где хорошая дорога, есть ли мины. Для нервозности не остается места.

Зачем нам тратить время на просмотр военных фотографий?

Во-первых, это дает ощутить меру того счастья, которое у вас есть. И делает вас за него ответственными. Это значит, вы должны защищать мирную жизнь, которая у вас есть, потому что нет никаких гарантий. Примерно как если рядом с вашим городом есть вулкан. Если вы не знаете, что вам угрожает, то не цените жизнь, принимаете ее как должное. Мир – фантастическая штука, но ему все время угрожает война.

То есть, они служат предупреждением?

Часть нашей работы заключается в том, чтобы сказать людям: «Смотрите, что происходит в Сирии. Идите себе в бар, получайте удовольствие, но не забывайте: мир хрупок, и то, что происходит с сирийцами, может случиться с кем угодно когда угодно». Когда я был в Бейруте, прекрасно проводил время бегая за девочками и посещая рестораны и бары в 1973-м и 74-м, я не знал, что предстоит десятилетняя гражданская война, которая разорвет страну на куски и убьет 250 000 человек.

Какова главная цель у большинства военных фотографов?

Беспокоить политиков, когда они принимают неправильные решения. Они знают, что будут отвечать за свои решения, потому что все эти свидетели, два или три человека с камерами, в нужных местах, обладают очень ценной информацией. Наша работа – следить за ситуацией и рассказывать историю. Мы не только работаем на новости, мы еще работаем на архивы и книги по истории. Есть различные типы фотографов – парни вроде Джеймса Нахтвея или Ларри Берроуза невероятные художники. А я скорее репортер с камерой. Я делаю такие кадры, чтобы люди поверили в то, что я говорю – это доказательство того, что я собираюсь сказать.

Вы сотрудничаете с другими фотографами?

Обычно мы стараемся не работать вместе. Однажды я видел Нахтвея в Бангкоке, когда там шли уличные бои, и я с ним не заговорил. Он был в десяти метрах от меня. Я его просто избегал. Но когда бои закончились я ему позвонил, мы пообедали. Похоже, он такой же. Не хочет болтать посреди войны. Когда вы действуете, лучше быть одному, либо быть с солдатами или местными. Или с пишущим – кем-то, кто не делает то же самое, что вы.

Каковы недостатки независимой работы?

Большую часть времени ты банкрот. Правда мне и не нужно много денег. У меня нет большой квартиры. Я ее снимаю. Я могу оставить ее в пять минут. У меня есть мотоцикл, тот же самый что и тридцать лет назад, и старый «Форд Мустанг». Я могу двигаться быстро и в любом направлении. Денег мне нужно достаточно для следующего билета на самолет, а когда я оказываюсь с армией или с повстанцами, уже все равно нечего покупать и нечего есть.

Как выглядела самая плохая ситуация, в которой вы были?

Штурм Грозного в 95-м, когда русские полностью разрушили город. Бомбежка была такой сильной, а я был с чеченской противотанковой группой. Нас было шестеро, четверых разорвало на куски. Я сделал неправильную вещь: вошел в здание. Окна и двери исчезли, потом я оказался в другой комнате, а потолок рухнул вниз. Все здание вибрировало, и я думал что оно рухнет. Потом я вместе с чеченом выбежал из здания. Я чувствовал, что страх пытается меня поймать, схватить своими когтями. Вы должны опасаться страха.

Можете описать бомбардировку?

Воздух вокруг превращается в молот, который стремится раздробить тебя на куски. Очень трудно собрать мысли вместе. Они заморожены миллионами кусков в мозгу. Ты не можешь думать. Бомбардировка такая сильная, что вас это дестабилизирует. И вонь, отвратительная вонь. Потом появляются шум, крики. Ты пытаешься сфокусироваться на том, что будешь делать когда это прекратится, какой дорогой пойдешь, на кого сможешь рассчитывать.

Американские морпехи обстреляли вас в Панаме. На что это было похоже?

Они меня вылечили и спасли мою жизнь после того как подстрелили, так что у меня смешанные чувства. Там был полковник, он пришел ко мне в госпиталь и я рассказал ему, что когда мой отец был солдатом, его ранили немцы в Нормандии. Он был эвакуирован 82-й воздушно-десантной дивизией в Англию на лечение. Я сказал: «Для моей семьи это не первый раз, когда эвакуируют американцы. Но времена изменились. Раньше немцы стреляли, а американцы эвакуировали. Теперь вы обеспечиваете полный пакет: вы, парни, и стреляете и эвакуируете». Он посмотрел на меня как на полного психа. Потом уехал, не сказав ни слова.

Вы когда-нибудь плакали?

Нет, и уже давно. Может иногда хотеться плакать когда приходит победа – от радости. Я помню, когда возвращался из патруля с американскими солдатами. Когда мы поняли, что остались живы, мы начали истерически хохотать. Полагаю, это такой род плача.

У вас бывают кошмары?

Я не вижу снов. У меня есть друг – психиатр, он говорит: «Ты спишь так глубоко, что не помнишь свои сны». Так что кошмаров у меня не бывает. Но это у меня. Я знаю фотографов, которые кричат по ночам, и мне приходится выливать на них стакан воды, когда мы работаем.

Вы когда-нибудь теряли камеры во время работы?

Я их потерял довольно много. Одну из них прошило пулей. Ее я сохранил. Она у меня на столе. Это было в 1982-м, на южной окраине Бейрута, когда израильтяне начали вторжение. Я был с группой палестинцев, которая их остановила. Это был ночной бой. Моя вспышка сработала, и израильтяне выстрелили прямо в мою камеру.

У вас есть любимое фото?

Мне нравится одна фотография из большого числа тех, что сделаны в Бейруте. Там был такой здоровый танк M-48, он выстрелил прямо передо мной, когда я снимал. А маленький рыжий кот прилег вздремнуть, наверно думал, что война закончилась. Когда танк выстрелил, кот вскочил и побежал. Я видел его прямо перед танком, и я сделал снимок, как он быстро убегает. Он выглядит там как в мультике, с колесами вместо лап. Я люблю эту фотографию, потому что кот на ней явно избежал безумия.

Зачем продолжаете эту работу?

Я верю, что это важно, и мне нравится это делать. Еще я люблю возвращаться в Париж и выпивать хороший бокал вина. Но однажды я чувствую, что это все несерьезно, а потом мне становится скучно. Я думаю: «По всему миру происходят события. Какого черта я делаю здесь?» Я хожу в кино, на свидания, ем хорошую еду – но однажды кусок мяса теряет вкус. Это как знать, что ваши друзья в больнице, а вы веселитесь и не приходите их навестить.

Что посоветуете начинающим военным фотожурналистам?

Всегда старайтесь приблизиться к истине, держите свое слово перед людьми, с которыми говорите, и пытайтесь получить обе стороны истории. И когда офицер, или гражданский говорит вам: «Мне нужно сказать вам кое-что еще об этой истории, но вы не можете это опубликовать», – всегда относитесь к этому с уважением.

Репортеры не имеют большой власти, за исключением одной вещи: доверия людей. Обе стороны должны нам доверять – люди, которые рассказывают историю и люди, которым рассказываем историю мы. 

***

- перевод Николая Шимкевича специально для Альманаха "Искусство Войны"

Оригинал - http://www.historynet.com

 

Социальные сети