Воспоминания о войне

Автор: Хатчерсон Джонни Рубрики: Эксклюзив, Азия/Океания, Переводы, Вьетнам Опубликовано: 12-11-2015

Тебе

Возможно, ты и не хотел этого, но мы, все же, отправились туда именно ради тебя. Многие совсем и не знали, что такое война, ну, а я и подавно не имел о ней ни малейшего представления. Так или иначе, мы, оставив своих жен и подруг, ушли воевать для тебя. Ты, — поедавший гамбургеры и попивавший колу, посещавший школу и сжигавший призывные повестки, смотревший про нас репортажи и гулявший по улицам, — был дома, в то время как мы отвоевывали собственные жизни, ели из жестянок и убивали — ради тебя.

А когда мы вернулись, ты и говорить с нами не захотел. Что ж, а мы молчали про то, что нам доводилось видеть или делать. Мы так и не смогли ни забыть все пережитое, ни начать жизнь заново — ты нам этого не позволил! Ты перечислял нас по именам и кричал, что мы — наркоманы. Тебе доводилось покуривать травку в школе? Мне — нет, я воевал за тебя в это время.

В августе 1969 ты отлично повеселился на вудстокском рок-фестивале. И покуда ты курил дрянь и глотал колеса, мы воевали: за те три дня Вьетнам забрал жизни 75 ребят.

А когда в мае 1970-го в Кенте погибло четверо студентов, ты обвинил нас и в этом. Скажи, а видел ли ты новости за тот день? Никто и не заикнулся, что тогда погибло 24 парня, воевавших за тебя.

Спустя годы, после продолжительной битвы — на этот раз с чинушами из Вашингтона — мы, наконец, обрели свой Мемориал, отдающий дань нашим друзьям, сражавшимся и павшим в бою — ради тебя. На открытие Памятника пришли многие, однако президент так и не появился среди них, впрочем, нам было наплевать на этот факт, ведь рядом были имена наших Героев…

Позднее ты скажешь: «Добро пожаловать домой». Интересно, это нужно было нам или все-таки тебе? На твой взгляд, эти три слова способны сотворить чудо? Полагаешь, что боль, причиненная твоим предательством и сидящая внутри нас, утихнет? Только из-за того, что у тебя вырвались эти слова?

Да, мы ушли на войну для тебя. И тебе стоило бы об этом задуматься. На наших плечах лежит вина, позор и ответственность — за тебя, потому что именно ради тебя мы убивали и гибли. И пусть то, что мы совершили, никогда не изгладится из нашей памяти — мы все равно будем горды тем, что были там вместо тебя.

 

Я и не думал…

Прошедшие Вьетнам хорошо помнят Роберта Макнамару, вполне возможно, они помнят и его книгу, вышедшую в 1990х под названием «Вглядываясь в прошлое. Трагедия и уроки Вьетнама».

В свое время я пролистал этот труд, однако, так и не купил: он попросту не стоил моих денег! Первая строчка звучала наподобие «Я и не планировал, что буду работать над этой книгой». Интересно, а было ли у него хоть какое-то подобие плана, когда он отправлял нас во Вьетнам? Мне кажется, что планы, скорее, были у нас, и в них никак не входило умирать. Так или иначе, многим не суждено было вернуться, а их матери и жены глотают слезы и по сей день.

Макнамара был похож на Авраама, который привел своего сына на гору и занес над ним нож. Но в жертву был все же принесен баран! Роберт же, отправивший нас во Вьетнам, заклал 58 тысяч «ягнят»…

Макнамара сказал, что эта книга вовсе не входила в его планы, однако я держу пари, что он получил за нее свой гонорар. Бьюсь об заклад — это вполне в них вписывалось. Какое-то время его книга была настоящим бестселлером, ну, а я бы не дал за нее и ломаного гроша.

Что касается меня, то я никогда не планировал написать это эссе, покуда эта книжонка не попала мне в руки…та самая, над которой он «и не собирался работать». Сейчас то я понимаю, что после всех этих лет мне не стоит держать на него зла, но у меня не идут из головы эти 58 тысяч ягнят… Как жаль, что рядом с ним не нашлось настоящего барана!

 

Собранные в совок

Для нашего экипажа это был лишь очередной день во Вьетнаме. Мы и не догадывались, что чуть позже нас соберут на совок, другими словами, что этот полет, так же как и день — последний в нашей жизни.

Мы шли низко во вьетнамском небе, звучала нашумевшая песенка «Харпер Валли», а затем нам сообщили, что внизу находится раненый. «Второй-первому. Вас понял, — ответил летчик, — Вижу красный дым на два часа». Лопасти задребезжали, когда мы заложили крен вправо. На этот раз зона приземления была для нас особенно горячей!

Вертолет прошила очередь с земли. «Меня ранило», — закричал летчик, пытаясь удержать машину. Откуда-то сверху доносилось: «Второй-первому. Вы на линии огня!» Ударившись о землю, вертолет превратился в огромный огненный шар. Вот он и настал — наш последний день.

Нас собрали в прорезиненные мешки и отправили домой. Близкие же, в свою очередь, получили накрытые флагом коробки. Ну, а мы… много лет мы не могли найти себе пристанища. Однако в 1982 году я все же обрел покой — на черной каменной стене, которую установили в Вашингтоне. Когда я там оказался, то ждал того момента, когда, наконец, увижу тебя и нашего сына.

И вот однажды ты появилась у Стены, чтобы прикоснуться к строке с моим именем. Это произошло в один из солнечных дней 1984 года. Я слышал, как ты говорила сыну: «Это твой отец». Ему ещё нет двадцати и он очень похож на меня: тот же цвет глаз и волос, даже форма ушей моя. А ты все ещё так красива и полна жизни. Только не плачь, прошу тебя! Ты же знаешь, я никогда не выносил твоих слез. Скажи мне, а кто этот парень, сжимающий твою руку? Понятно, в твоей жизни появился новый мужчина. Знаешь, и это правильно. Он — действительно хороший человек, заботящийся о вас от всего сердца.

Знаю, что тебе пора, ведь уже темнеет. Верю, что как-нибудь вы выберете денек, чтобы ещё раз навестить меня. Ради Бога, не волнуйся: я не одинок, ведь здесь все мои ребята. Родная моя, как же здесь много таких, как я… Кого то, как и меня, соскребли в совок, кого-то вовсе вымыли водой из кабины…

Обычное дело, знаешь ли…

 

Кресло от трактора

Ещё в детские годы я мог запросто управлять трактором. Потом как-то раз получил письмо, гласившее, что я должен явиться по указанному адресу и предстать перед врачами, которые нашли меня более чем годным для вождения этой адской машины. Мне даже пришлось пройти что-то наподобие теста, определившего, знаю ли я наверняка, с чем сочетается слово «молоток» — гвоздем, шурупом или змеей? Были и другие — не менее содержательные — вопросы. Ну, а потом мне сказали идти домой.

Вскоре меня уведомили, что я умудрился пройти тест на отлично. Однако, к моему удивлению, таким умным оказался не я один. Впрочем, все это не помешало мне остаться в десятом классе на второй год, который я так и не закончил: все дело в том, что учителя слишком любили меня, чтобы просто вот так отпустить. Как бы то ни было, вместо школы я заполучил работу, сулившую доллар за час управления трактором. Да… теперь я с легкостью мог открыть новую страницу в своей жизни и оставить далеко позади ретивых преподавателей. Через некоторое время я получил повышение и стал замешивать бетон, получая в час уже доллар и целых 25 центов. Это было непростое занятие, однако оно научило меня определять на глаз вес замешиваемой мной массы. Ну, а позднее я вновь сел за руль трактора: честно говоря, это мне нравилось куда больше.

Вскоре я уже был на борту самолета, направлявшегося на военную базу в Форт Полке (штат Луизиана). Мне ещё никогда в жизни не приходилось летать самолетом, да и вообще, покидать свой Техас. Приземлившись, мы пересели в автобус, который и привез нас в Форт Полк, за глаза называвшийся «вотчиной тигра». Когда мы прибыли на место, в автобус влез человек, на шляпу которого просто невозможно было не обратить внимания. Помимо столь замечательного головного убора человек, несомненно, обладал ещё и проблемой со слухом: он постоянно кричал, повторяя одно и то же — «Я ни черта вас не слышу!». Вообще у всех носивших тут шляпы глухота была налицо — все они без исключений постоянно орали и повторяли: «Не слышу!» Вскоре выяснилось, что это строевые сержанты-инструкторы, зарабатывавшие здесь на хлеб насущный. Иногда я случайно называл кого-нибудь из них «сэр». Ох, как же им это не нравилось!.. Помнится, когда-то матушка учила меня называть всех тех, кто старше, именно так. Очевидно, она ошиблась.

Как бы то ни было, скажу однозначно: армия была для нас благом. Каждый получил новые вещи и, вдобавок, две пары бутс. У меня в жизни не было ни такого количества новой одежды, ни двух пар обуви сразу. Все, что мы получили, за исключением, разумеется, ботинок, было зеленого цвета. Бутсы же были черными, и мы должны были поддерживать их в идеальном состоянии. Уж что-что, а для меня это никогда не было проблемой: ещё будучи дома, я всегда начищал свою обувь до блеска — отец говорил, что только так она будет служить долго.

Помимо всего прочего нам приходилось очень много бегать и петь разные песни. В частности, про парня по имени Джоди, который «собирался увести твою подружку». Полагаю, что по этой причине не многие были склонны относиться к нему с теплотой, однако у меня дома не было одноименных знакомых и меня, по большому счету, это не сильно волновало. Помню, что мы ещё что-топели про некоего Чарли. У меня не было ни малейшего понятия, откуда бы взяться такому репертуару, однако спрашивать я не рисковал, уж слишком велика была опасность быть обруганным.

Мы узнали, что нарезное оружие — это не какой-нибудь там гладкоствол. Вообще, я хорошо помнил, что в моем далеком детстве батя (как и киношный ковбой Рой Роджерс) называл все, что стреляет, просто «стволами». Что ж, очевидно, они ошибались. На самом деле, мы узнали кучу всего нового. Например, что такое стоять в строю на расстоянии пяти метров друг от друга. На тот момент я и понятия не имел о том, что такое метр, пока один из ребят не сказал, что это ярд с небольшим. Инструктору не пришлось бы орать так сильно, если бы он удосужился объяснить мне, что расстояние друг от друга должно быть несколько больше, чем пять простых ярдов. Так или иначе, я отлично знал, что такое ярд — этому меня научили ещё в школе, во время игры в американский футбол. Вообще-то мне всегда хотелось быть среди футболистов, однако тренер счел, что толка от меня будет больше именно среди помощников рефери. Что ж, спасибо им, а я могу сказать, что такое глубокое понимание сей меры длины дано, воистину, немногим.

После девяти недель, проведенных в Форт Полке, меня отправили в гарнизон Форт Рукер, расположенный в Алабаме. Я был рад покинуть Луизиану: на мой взгляд, в этом штате было слишком много деревьев, и поэтому вдаль ни черта не было видно в отличие от моего родного Техаса, где сплошные степи и видимость — много миль вокруг. Даже на так называемом техасском «полуострове» деревьев раз два и обчелся. Я также скучал по запаху топлива и фуража, к которым привык дома. Впрочем, Алабама не оправдала ожиданий: деревьев хоть было и немного, однако вокруг не наблюдалось ни одного нефтеперерабатывающего завода или фермы.

В Форт Рукере я должен был стать членом вертолетной команды и, к тому же, научиться азам управления вертолетом. Наверное, такому повороту судьбы я был обязан результатам упомянутого теста. Ещё бы, ведь я знал, что там, где речь заходит о молотке, скорее появится гвоздь, но уж никак не шуруп и не змея. К тому же за моими плечами был опыт вождения трактора. Вообще, в этой вертолетной школе мне не рассказали практически ничего нового. Инструкторы попросту называли хорошо знакомые вещи другими именами, к примеру, буксировочный шнур — «контровочной проволокой». Некоторых надо было учить, как затягивать гайки; я же хорошо знал, что для этих целей достаточно сначала подкрутить гайку рукой, а затем пару раз пнуть по гаечному ключу. Затянется намертво. Ещё будучи мальчишкой, я сделал вывод, что по жизни человеку требуется всего-то несколько инструментов — молоток и все такое. Ну и ещё не помешала бы герметизирующая лента, только вот её у нас не было и в помине.

После шести недель обучения с вертолетной школой было закончено. Многие ребята отправились учиться дальше, а мой инструктор, судя по всему, знавший про мое «рабочее» прошлое, счел, что с меня хватит и этого.

Помимо инструктора о моих достижениях — в том числе и в области замешивания бетона — явно, был наслышан кто-то ещё, так как вскоре я уже замешивал уголь в кухонных печах, которые служили как источниками горячей воды для войск, так и обогревателями в случае таковой необходимости. Стоит ли говорить, каким гордым я ощущал себя, выполняя такую достойную работу и задаваясь вопросом, почему бы им не оснастить часть газовыми плитами наподобие стоявшей у меня дома. Впрочем, я занимался этим совсем недолго: далее последовал приказ о моей отправке во Вьетнам — страну, где обитают «чарли», про которых мы пели в Форт Полке. Среди моих знакомых на тот момент также не было никаких Чарли, так что судить, нравится мне это имя или нет, я не мог.

Прежде чем я, наконец, попал во Вьетнам, армия вновь снабдила меня новыми вещами и обувью. Ох, и любят же в армии, когда солдат выглядит с иголочки! Только вот все вновь полученное несколько отличалось от прежних вещей. Носы бутс были сделаны из брезента, а у формы были карманы большего, чем привычный, размера. Цвет был тот же — зеленый, столь любимый военными. Также нам приходилось много пить, что, в общем то, лично меня не сильно воодушевляло, однако, нам сказали, что именно спиртному предстоит спасти нас от многих болезней. В общем, как можно не доверять армии, которая была к нам так добра… Что ж, не обходилось без криков и оскорблений, но с кем, в конце концов, не бывало.

Во Вьетнаме было настолько жарко, что, казалось, местные должны и душ из кипятка принимать. К тому же за свои девятнадцать лет жизни я и не видывал такого количества осадков: всего за два дня дождя выпало больше, чем за год у меня на родине, где, по правде говоря, не редкость и страшные засухи.

Меня распределили в воздушно-штурмовую роту «Д» (4-ярота) 9-й пехотной дивизии, дислоцировавшуюся в Дунгтхане. Моя рота относилась к вертолетному разведподразделению. «Развед» в нашем случае означало то, что мы постоянно были в поисках этих самых «чарли».

Будучи в армии, я также занимался и замешиванием песка в огромных бадьях — ещё бы, ведь у меня такой послужной список в отношении замешивания. Сие занятие я, заодно, совмещал с ассенизаторской деятельностью: а как же иначе, ведь я, по сути, вырос среди лотков с фуражом и по определению не должен был обращать внимания на всякие неприятные запахи. Как бы то ни было, ещё в то далекое время я не раз возвращался домой полностью разбитым. Помимо этих нехитрых занятий я ещё, время от времени, подметал мусор вокруг вотчины нашего «большого босса» — первого сержанта, который как-то раз так удачно что-то сострил по поводу моего вещмешка, что его коллеги долго заливались поистине гомерическим хохотом! Чуть позднее он изрек, мол, ну не знаю я, что с тобой делать, однако в любом случае, до вертолетов не допущу, так и знай. Видимо, мои знания были настолько разносторонними, что вот так распыляться ещё и на вертолеты стало бы, в его представлении, очень большой ошибкой. Кто знает, что было бы, если бы в один прекрасный день офицер не приказал ему записать меня в вертолетные стрелки — прекрасная гарантия, что мое существование будет мучить их недолго. Вот я и стал дверным стрелком.

По сему случаю армия подарила мне шлем-каску со встроенной рацией и, до кучи, бронежилет, который весил как два ковша с бетоном. Чертовски тяжелая штука. Точно таким же образом я стал обладателем винтовки М-60. Как ни странно, летчиков здесь было принять называть «сэрами», так что матушка, все же не ошибалась. Отличные ребята были, эти летчики. Наверняка школу закончили.

Теперь моя задача заключалась в стрельбе по людям, которым я также время от времени должен был служить живой мишенью. Тех, кто стрелял в меня, здесь называли «чарли». По крайней мере, летчики их величали именно так. Мы должны были вытаскивать с рисовых полей пехотинцев, засевших там чересчур глубоко — в общем, тех самых ребят, которые, проходя пресловутый тест, наверняка «гвоздь» со «змеей» перепутали, ну или, на худой конец, с «шурупом». Только чертовски храбрый человек полезет на змею с молотком в руках, а эти парни все как один были храбрее некуда. Рисовые поля, откуда их приходилось извлекать, были наполнены грязной водой с зеленой порослью. Как-тораз эвакуация проходила примерно в ста ярдах от зеленой полосы, откуда «чарли» вели по нам прицельный огонь и, соответственно, куда должен был стрелять и я. В тот день мы, казалось, приняли на себя все их пули — красивые такие, зеленые: я вообще люблю, когда пуля, летящая в нашу сторону, не краснеет на излете. Надо сказать, что тогда покраснели многие из пуль, выпущенных моей М-60. Красота да и только! Впрочем, наш вертолет был сильно изрешечен, и несколько ребят погибло. Они были моими друзьями, и это было самое непростое.

Ещё мне вспоминается, как один моих сослуживцев получил письмо, которое его весьма опечалило. Что характерно, отправителем была тракторная компания «Джон Дир»: не иначе, как трактор, который ему довелось водить ещё до армии, очень соскучился по своему бывшему хозяину. Странный повод для печали: вообще, если бы я был на его месте, пределов моей радости не было бы.

После года вьетнамской службы, ощущение того, что ты живешь в кипятке, так и не прошло. Впрочем, это было уже не так важно, так как меня списали обратно на гражданку. Я знал, что буду скучать по ребятам из своей роты, однако желание уехать было очень сильным: мне все ещё не хватало запахов нефти, фуража и, конечно, своего трактора. Перед отъездом ребята попрощались со мной, а я, в свою очередь, пожелал им удачи, ибо им она была стократ нужнее, чем мне, ведь удача — это единственное, что помогает человеку на войне выжить.

Так, 4 июля 1969 года я уже был на калифорнийском аэродроме. Вокруг меня были местные бедолаги, одетые в залатанные штаны и не стригшиеся, по меньшей мере, год. Они были такими худенькими и смотрелись так убого, что я искренне пожалел, что им не довелось попасть в армию. Нас там хотя бы неплохо кормили. Из консервов, которыми мы питались, мне больше всего по вкусу была фасоль, знакомая ещё по нашей домашней кухне, и ветчина. В поле моего зрения так же попался человечек, который так замечательно нес флаг, что казалось ещё чуть-чуть, и полотнище начнет подметать землю. Я хорошо усвоил, что если флаг, который ты несешь, касается земли, его нужно спалить к чертовой матери — ведь это уже не флаг, а тряпка: именно так нас учили в армии. Что ж, а может, он и вправду собирался его сжечь.

После приезда всем вновь прибывшим выдали новую армейскую форму, которая была по-настоящему нарядной: с маленькими реечками, прикрепленными на левый нагрудный карман. Я и понятия не имел, что бы это могло значить, покуда мне не разъяснили, что пурпурно-белые рейки означают полученные ранения, желтые с красным — мою службу во Вьетнаме, а все остальные говорят, что будучи там, я как мог, помогал своим товарищам по оружию. Вот это последнее и радовало меня больше всего.

Что ж, я уволился из армии и вернулся домой в Техас. От всей души я радовался и местному воздуху, и тому, что в пределах моей видимости не было ни единого дерева. Все мои друзья уже были на хороших, высокооплачиваемых работах, ну, а я, после короткого периода «безработицы», наладился загружать грузовики фуражом. Чертовски тяжелые были эти мешки с кормом, знаете ли…

Хочу от всей души поблагодарить тех, кто потратил время на чтение этой нехитрой истории. Честно говоря, понятия не имею, почему я решил озаглавить её «Кресло от трактора», да и вообще не знаю, зачем я её написал. Может, потому что до сих пор люблю тракторы. Из двух тракторных сидений я соорудил нечто напоминающее скамью и хотел установить её прямо перед домом, однако жена настояла на переносе этой конструкции ближе к заднему дворику. В итоге, скамейка была установлена в маленькую комнатку в пристройке. На ней удобно устраиваются все мои друзья. Добро пожаловать!

 

Война, о которой и вспоминать не стоит…

Я не думал, что когда-либо буду или смогу говорить на эту тему, однако я все же пришел к выводу о значимости происходившего на вьетнамской войне. Другими словами, есть множество событий, которые лично я не в состоянии забыть: какие-то из них я больше всего хотел бы вычеркнуть из памяти, однако делать этого нельзя. Нельзя забывать тех, кто сложил в этой стране свои головы да и как их может забыть тот, кому выпало побывать там? Как можно забыть бессонные ночи, когда голова забита лишь тем, суждено мне умереть сегодня или, может быть, завтра? Кто следующий в очереди на тот свет? Не тот ли это парнишка, с которым мы сидим плечом к плечу?

Как дверной стрелок в составе вертолетного экипажа, я не в состоянии стереть из памяти страх, волной поднимавшийся во мне с криками пилота «я ранен» или «мы под огнем». Я не могу забыть раненых и погибших, которых мы эвакуировали, кровь, которую я смывал с пола кабины или с самого себя. Мне до сих пор не дают покоя запах войны, вид мертвых тел после боя, память о протестах, которыми нас встретила родина… Из памяти никогда не изгладится, как я уходил из дома — от своей молодой жены, просто чтобы напиться… все эти ночные попойки… только с одной целью — забыть, забыть войну, которую, оказывается, и вспоминать-то не стоит…

Иногда я спрашиваю сам себя, почему домой вернулся именно я, а у многих этого так и не получилось. Ведь я был далеко не лучшим. Столько ребят было намного образованнее меня и, в конце концов, их вера в Бога была на порядок сильнее. Многие находились лишь в самом начале своего жизненного пути, который был значительно ровнее и лучше, чем мой, и у них были все шансы устроить свою жизнь намного качественнее, чем это сделал я.

Я долго не имел ни малейшего понятия, почему многие сразу же меняют тему разговора, как только она касается Вьетнама, но теперь я это понял: люди попросту не хотят ничего слышать о войне, которую и вспоминать не стоит. Такое впечатление, что они хотят сгладить любой её след в истории. Вообще, многие из тех, кто прошел эту войну, тоже хотели бы, чтобы её и в помине не было, однако они, в отличие от первых, не могут забыть её. Те, кто был в бою и заглянул смерти в лицо, не могут разглагольствовать о войне часами, как это делают болтуны, кричащие о своем «героическом» военном прошлом, которого не было, и трясущие на всех углах чужими медалями. А может быть, они и есть одна из тех причин, по которым люди обходят эту тему стороной?

Что ж…давайте забудем эту войну, рассказ о которой камнем ляжет на плечи историков. Кто знает, возможно, в будущем найдутся те, кто расскажет о ней правду, во что, честно говоря, мне как-то слабо верится. Я боюсь одного — того, что правда об этой войне никогда не будет открыта, ибо уже слишком многие потрудились выдумать о ней свои истории — истории о той войне, которую и помнить не стоит.

 

«Второй-первому…вы на линии огня!»

Это было последнее, что я слышал перед тем, как наш вертолет разбился.

Это случилось 26 сентября 1968 года во Вьетнаме. Я был дверным стрелком на вертолете «Хьюи» UH-1D с хвостовым номером 66–00936.

На тот момент я пробыл там около трех месяцев. Меня распределили в роту «Д» 3-ей эскадрильи, которая входила в состав 9-й пехотной дивизии. Мы дислоцировались в Дунгтхаме (дельта реки Меконг). Командиром нашего экипажа был лейтенант Джим Клери — отличный парень, на примере которого я убедился, что и среди офицерского состава есть все-таки хорошие люди. На земле он был просто «Джимом», но в воздухе я всегда называл его «сэр». В качестве механика выступал Чарльз Робертс — один из самых старших ребят из всей роты, который к тому же знал вверенные ему машины как свои пять пальцев. У нас было несколько вторых пилотов, которых мы называли «питерами» или проще — «питами». В тот пресловутый день в роли «пита» выступал уоррент-офицер Майк Чапас, ну, а я — двадцатилетний парень из Техаса, как это уже было сказано — был дверным стрелком…

В то утро мы были — совершенно, надо сказать, безрезультатно — задействованы в поисковой операции. Тщетность наших усилий найти хотя бы одного вьетконговца не осталась незамеченной командованием в лице помощника командира капитана Уитуорта, который отдал нам новый приказ поддержать пехотинцев нашей же, 9-й, дивизии. Подобного рода задание означало, что мы будем кружить над их головами на высоте в тысячу футов и ждать — занятие, честно скажу, не самое содержательное. Однако как только мы прибыли в зону действий, моментально последовал запрос об эвакуации. Клери, как всегда в таких случаях, и глазом не моргнув, ответил: «Вас понял. Выполняю»

Начав снижаться, Клери сказал мне, что противник будет вести огонь как раз с моей стороны. Надо сказать, что на земле было действительно горячо: взглянув вниз, я увидел лежавший на боку вертолет, на котором был нарисован большой красный крест. Очевидно, на нас должен был обрушиться целый огненный шквал, поэтому как только мы начали снижаться, и лесополоса просматривалась все более отчетливо, я открыл огонь из своей М-60. Стоило нам приземлиться, к вертолету сразу же бросились сухопутники, тащившие своего товарища, получившего тяжелое ранение в грудь.

Так как огонь по нам пока что никто не вел, я выпрыгнул из кабины, чтобы помочь поднять его в вертолет. Затем мы вновь поднялись в воздух и отправились на помощь уже другим ребятам. Что и говорить, там тоже было жарко: на этот раз огонь вели уже по нам. В тот момент, когда в кабину запрыгнул старший лейтенант, раненный в шею, я услышал слова одного из пилотов: «Меня зацепило! Бери управление на себя!»

Оторвавшись от земли, вертолет достаточно быстро набрал высоту, однако, в сущности, мы так и не взлетели. Я услышал, как кто-то сказал: «Второй-первому! Ты под обстрелом!» В следующую секунду я увидел небо, затем рисовое поле, а затем наш вертолет, оказавшийся прямо надо мной. Я был уверен, что сейчас он упадет на меня и раздавит. Дело в том, что я так и не успел пристегнуться, и был попросту вышвырнут из кабины. Следующее, что я помню — горящий вертолет, который переворачивался вверх дном. Но это уже было где-то в ста футах от меня. А вот когда я поднялся на ноги, тогда по мне и открыли огонь, и прежде, чем я успел броситься оземь, почувствовал сильный удар в нижнюю правую часть бронежилета, который развернул меня, а затем — жжение в боку. На тот момент я был уверен, что был единственным, кому удалось выжить.

Вскоре я услышал, как лейтенант зовет меня:

— «Хатч!»

— Я здесь!

— С тобой все в порядке?

— Да, сэр.

— Тогда двигай сюда, — голос Клещи доносился из-за перевернутого вертолета, и я начал ползком пробираться в его сторону.

Где-тов двадцати пяти футах от нашего «Хьюи» я увидел солдата, получившего ранение в грудь. Первое, что пришло мне в голову: «Нет, это не тот парень, которого я помогал затащить в кабину! Откуда он взялся? Наверное, его втащили со стороны Робертса." Я спросил у него, сможет ли он передвигаться, но он не ответил на мой вопрос, только схватил меня за руку и сказал: «Помоги!» Тогда я стал тащить его за собой, но вскоре он более-менее пришел в себя и смог двигаться уже самостоятельно. И слава Богу: в нем было килограмм девяносто, в то время как во мне — чуть за шестьдесят.

Наконец, мы добрались до убежища лейтенанта. Я осмотрелся: там был Робертс, которому сильно досталось, Чапас — в относительно хорошей форме, несмотря на обломок железа, засевший в его ноге. У самого же Клери была очень сильно повреждена нога. С ними ещё находился раненный в грудь парень. Старший сержант, раненный в шею, выглядел неплохо, однако он не особо стремился помочь тем, кому пришлось хуже. Может, он просто ещё не успел прийти в себя от шока?

Лейтенант спросил, в порядке ли я, и я сказал: «Да все нормально, только по-моему слегка зацепило бок». Тогда он взглянул на рану и отметил, что она поверхностная.

В тот момент Джим произнес: «Ладно, ребята. Надо выбираться отсюда, так что давайте пошевеливайтесь. (Надо сказать, что все это время по нам вели огонь из зелени примерно в двухстах футах от нас). — Там неподалеку есть лачуга, давайте попробуем до нее добраться.»

Примерно на полпути к этой лачуге Чапас вспомнил об радиомаяке и спросил о нем Джима. Когда выяснилось, что мы без связи, Майк сказал: «Попробую его достать». Я решил ему помочь и, заодно, захватить одну из оставленных нами М-60. Мы вернулись к вертолету и, как только я схватил винтовку, по нам открыли шквальный огонь. Однако теперь в нашем распоряжении имелось хоть какое-то оружие и связь. Заодно я прихватил и гранату, которую Джим швырнул в присмотренную нами лачугу: хороший способ удостовериться, что нас там не ждут. Надо сказать, что взрыв прилично разнес помещение, так что мне не стоило даже держать винтовку наготове, но я, в любом случае, намеревался стрельнуть хотя бы несколько раз, чтобы «чарли» подумали, будто у нас есть хоть какие-то боеприпасы. Несколько месяцев назад был сбит один из наших «Хьюи» и, прежде чем ребята добрались до выживших пилота и стрелка, их успели убить вьетконговцы. Я прекрасно понимал, что нам, в общем, светит такая же перспектива.

После того, как Джим связался с нашими, не замедлил появиться один из спасательных вертолетов, который, однако, так до нас и не долетел. Позднее я узнал, что они получили повреждения и были вынуждены приземлиться прямо на рисовое поле, расположенное неподалеку от нас. Затем появился ещё один «Хьюи», который вообще развернулся и улетел обратно. Вот тогда-то я и осознал, насколько здесь было опасно для эвакуации. За осознанием пришло настоящее беспокойство. Всегда не по себе, когда за штурвалом «Хьюи», который летит к тебе на помощь, находится не Эйс Козалио! Эйса даже представляли к получению Медали Почета, вместо которой он по неизвестным причинам удостоился лишь Креста «За выдающиеся заслуги». Могу сказать только одно: Эйс — один из самых отважных ребят, которых мне когда-либо доводилось встречать.

Потихоньку начинало смеркаться. Я прекрасно понимал, что если мы не будем эвакуированы до наступления ночи, шансов, в общем то, у нас нет никаких. У «чарли» хватит терпения, чтобы подождать до полной темноты и захватить нас тепленькими. Все, что мы могли им противопоставить — это четыре пистолета: два 45-го калибра и два — 38-го. Вот и вся самозащита. К тому же раненные в грудь парни точно не протянут долго.

Джим сказал, что запросил наших нанести воздушный удар. И вправду, ребята уже были на пути к нам. Вскоре я увидел, как наши самолеты сбрасывают свой смертоносный груз, причем они были настолько близко, что можно было разглядеть летчика, находящегося в кабине. Позднее нам рассказывали, что они сбросили две бомбы, одна из которых так и не взорвалась. Как бы то ни было, солнце уже практически зашло за горизонт.

Тут Джим вновь взял слово и сообщил, что вертолет уже вылетел за нами. Другого шанса не будет. Шум вертолетных лопастей уже отчетливо доносился до нашего слуха, равно, как и до слуха противника, и как только вертолет приземлился, по нему сразу же был открыт огонь. На этот раз «Хьюи» с номером 00938 пилотировал некто Лэйк, вместе с ним были мои друзья механик Майк МакГвайр и дверной стрелок Джим Драйвер. Пока ребята прикрывали нас огнем своих М-60, мы успешно забрались в кабину. Я даже успел несколько раз стрельнуть по зелени из своего пистолета.

Мне никогда не удастся забыть те дни, когда я служил дверным стрелком в роте «Д» 3-й эскадрильи. На момент моего прибытия во Вьетнам наше подразделение располагало пятью «Хьюи» UH-1D. Я помню их номера по сей день: 66–00936, -937, -938, -939 и 66 -16480. Мы потеряли все эти машины в течение девяти месяцев: 66–00937 разбилась в августе 1968 года из-за отказа двигателя. Это произошло как раз во время выполнения боевого задания. 66–00936 была сбита 26 сентября 1968 года во время эвакуации раненых, так же как и 66–16480, сбитая 18 октября. 66–00938 была взорвана гранатой, попавшей аккурат в топливный бак в марте 1969 года, а вот что случилось с 66–00396, я точно уже не помню.

На родину я вернулся в декабре 1969 года. Работать я устроился в компанию «Bell Helicopter», расположенную в Амарильо (штат Техас), где, собственно, находилась ремонтная база. Как-то утром мой взгляд упал на один из вертолетов, ожидавших своей очереди на ремонт. Не знаю почему, но я остановился и вгляделся на табличку с данными этой машины. Её номер был 66–00938. Это был вертолет Майка МакГвайра, тот самый вертолет, на котором прилетели ребята, чтобы спасти мою жизнь. Стоило мне лишь на миг вернуться туда, как по всему моему телу прошла леденящая волна холода. На ту войну я возвращаюсь почти каждую ночь.

***

Примечание Автора:

У меня складывается ощущение, что слово «я» употребляется в этой истории слишком часто, и поэтому я хочу внести в свой рассказ кое-какие коррективы: я — никакой не герой. В те дни я был всего лишь навсего парнишкой двадцати лет от роду, которого трясло от страха. Как бы то ни было, мне выпало нести свою службу вместе с Настоящими Героями. Я часто спрашиваю себя, почему ГОСПОДЬ направил меня именно в роту «Д», в которой служило множество ребят, воистину отважнейших в этом бренном мире. Моя задача — как дверного стрелка — заключалась лишь в том, чтобы защищать свой вертолет и поддерживать пехотинцев. Жаль, что на этом заканчивалась вся моя польза.

Сейчас я живу в маленьком городке Флоресвилль (штат Техас). С моей женой мы прожили уже 36 лет, и у меня такое чувство, будто бы моя Тереза тоже прошла через горнило Вьетнама. Мы поженились прежде, чем я ушел в армию. А потом ей пришлось делить меня с войной, которая никогда не отпустит. Ей пришлось хлебнуть немало лиха, но как бы то ни было, она всегда была рядом и тоже сражалась — уже за меня. Однажды я случайно услышал её вопрос, адресованный врачу: «Скажите, сможете ли Вы вернуть мне того парня, за которого я вышла, прежде чем его отправили на войну?»…

Спасибо за то, что прочитали мою историю.

Хатч

Перевод Нины Меньших специально для Альманаха "Искусство Войны"

Социальные сети