Стена: рассказ о моём исцелении

Автор: Бопп Кен Рубрики: Переводы, Судьба, Вьетнам Опубликовано: 29-03-2012

От автора: в 1962 году я закончил курсы анестезиологов в госпитале Св. Джона (Спрингфилд, шт. Иллинойс). Обучение длилось в течение полутора лет. Будучи дипломированным медбратом, с февраля 1967 по февраль 1968 проходил службу во Вьетнаме. История моей встречи со Стеной такова:

Надо сказать, что я не самый плохой рассказчик всякого рода историй про войну. Вьетнам прошло множество ребят из тех, с кем мне доводилось работать и, если уж среди них и найдется такой, которому нечего сказать на эту тему, то мы, оставшиеся, частенько вспоминаем то время.

Удивительно, но речь никогда не заходит о самых травмирующих душу событиях. Они всегда остаются где-то «извне». Своего рода подсознательное чувство, что наши друзья и коллеги просто не хотят слышать об «этом»... Вообще я полагал, что когда я буду дома, меня не коснутся проблемы, стоящие перед ветеранами, которым приходится приспосабливаться к мирной жизни. Все мои военные фотографии либо потерялись, либо были рассованы по коробкам, которые не открывались годами.

Думаю, что нечто подобное произошло и с моими воспоминаниями, которые я попросту отложил куда-то подальше, приспособившись к повседневному комфорту. Да, у меня была хорошая работа, любящая семья – в общем-то, я был вполне счастлив. Разумеется, время от времени в быту возникали проблемы, впрочем, без этого еще никто не обходился. А вот затем произошло то, что потрясло меня до самой глубины души: в своем почтовом ящике я обнаружил обыкновенный коричневый конверт, пришедший не от кого-либо из моих знакомых или родственников. В нем был журнал National Geographic за май 1985 года. Я никогда не забуду этот день, день, перевернувший всю мою жизнь.

На тот момент Стена Памяти существовала уже около двух с половиной лет, но я ничего не слышал о Ней. Мой путь к Стене только начинался. Я открыл журнал и начал его изучать. Все мои домашние занимались своими делами, а я стоял один у черного хода и листал страницы, просматривал фотографии – так, как это бывает, когда к тебе в руки попадает National Geographic. Затем я начал читать, то и дело возвращаясь назад и пробегая те или иные отрывки. Чем дальше, тем сложнее мне было: на глаза навернулись слезы, и я с удивлением отметил, что еле сдерживаюсь, чтобы не разрыдаться. Все мои были дома, а я, уже не способный на чтение, в тот вечер еще долго простоял на крыльце.

Так или иначе, у меня ушла целая неделя, чтобы прочитать всего лишь одну из статей журнала. Ошеломленный, я не узнавал сам себя. Мне начало казаться, что все мои близкие чересчур осторожничают, чтобы, не дай Бог, не сказать или сделать чего такого, что могло бы повергнуть меня в это болезненное состояние. Взрослый мужчина, который постоянно срывается и кричит «Ради всего Святого...» – зрелище, весьма пугающее даже для домашних. Спустя какое-то время я уже не мог слушать музыку шестидесятых. Как-то раз, когда я, слушая радио, ехал в магазин, мне даже пришлось съехать на обочину, т.к. из-за слез я не разбирал дороги. Эта музыка и так постоянно вертелась в моей голове.

Что ж, беда не приходит одна: у моего сына начались проблемы с алкоголем. Как-то раз во время лечения мы с ним провели целый вечер в его реабилитационном центре. Разговор заходил даже о таких организациях, как Общества анонимных алкоголиков. В конце концов, я поинтересовался у консультанта, может быть, и мне тоже стоит к ним присоединиться, отдельно отметив, что был во Вьетнаме. Он ответил, что Общество может помочь, в частности, и с этой проблемой. Напоследок я сказал, что судьба моего сына волнует меня больше собственной. Он внимательно посмотрел на меня и не произнес ни единого слова.

Вот так я и начал присутствовать на собраниях одного из Обществ, будучи единственным мужчиной из посещавших. Одна из пожилых дам, взяв меня за руку, сказала, что все будет хорошо, и что я сделал правильный выбор, придя к ним. Некоторое время спустя я, наконец, признался, что был во Вьетнаме и мне попросту нужно выговориться. Эти женщины на самом деле поддержали меня, и я начал рассказывать о своих переживаниях. В результате я пришел к выводу, что единственный способ помочь себе в этой ситуации – посетить Стену, причем сделать это надо в полном одиночестве. Боже мой, одна эта мысль уже внушала мне ужас. К тому же я знал, что никто этого не поймет, уж тем более мои родственники.

В конце концов, я решил отправиться в это путешествие на мотоцикле и постепенно начал раздумывать над предстоящей поездкой. Мысли о ней занимали все мое время, ведь за всю свою жизнь я не предпринимал ничего подобного: даже свой путь во Вьетнам я проделал не один, а в компании, пусть толком и не знал никого из своих спутников…

В день моего отъезда мотоцикл все еще был в мастерской. Я сильно нервничал и бесцельно наматывал вокруг нее круги до тех пор, пока ко мне не подошел сын и не сообщил, что ему удалось переговорить с владельцем и что мотоцикл будет готов в течение часа. Много лет спустя сын рассказал, что он просто зашел в мастерскую и сказал владельцу, что я собирался посетить Стену. До того момента я даже не подозревал об этом разговоре. Так или иначе, но в дорогу я отправился в приподнятом настроении. Жена сильно зли лась, но скрывала это от меня. Прошло долгое время, прежде чем я узнал об этом от детей. Дело в том, что она считала эту поездку не более чем пустой тратой времени, которая ни к чему не приведет. Это, опять же, выяснилось позднее, во время одного из наших домашних споров. Не имею не малейшего понятия, верила ли она сама в то, что говорила и взаправду ли она считала меня виноватым в тех проблемах, с которыми столкнулся сын. Она полагала, что я должен был остаться дома и помочь с его воспитанием. Что ж, этот вопрос уже давно потерял свою актуальность, так или иначе со временем все встало на свои места.

Поездка была прекрасна, как сон – с красивейшими пейзажами и отличной погодой. В воскресенье я прибыл в Вашингтон. Остановившись в мотеле и смыв с себя дорожную пыль, я подошел к консьержу и поинтересовался, как добраться до нужной мне аллеи. Удивительно, но он сразу же рассказал, что аллея находится с правой стороны от моста, через который нужно переехать. Не могу описать нахлынувших на меня чувств: я был похож на маленького ребенка, который собирается на прогулку в парк с аттракционами. Добравшись до места, я, в буквальном смысле, сполз с мотоцикла и направился к аллее.

Да, она была здесь, и здесь же, неподалеку от Стены, находилась парковка. Совсем рядом с указателем, ведущим ко всему Мемориалу. Все мои нервы были на пределе. Как только я снял шлем, меня охватило странное чувство. Мне казалось, будто бы сквозь меня прошла волна холода. Я встряхнулся, взошел на небольшой пригорок и огляделся в поисках книги с именами погибших. Надо сказать, что пожилая дама, тепло приветствовавшая меня во время моего первого визита в Общество, отдала мне шкатулку с медалями, которые принадлежали ее племяннику, погибшему во Вьетнаме. Она была единственной родственницей парня и поэтому наследовала после его гибели все его награды. Женщина не знала, что с ними делать, и просила меня взять их с собой. Она читала, что многие приносят к Стене нечто вроде памятных сувениров, и попросила меня оставить их там. Итак, я направился к справочнику, чтобы найти его имя.

Внезапно меня затрясло. Я был не в состоянии этого сделать. Развернувшись, я вернулся к своему мотоциклу, выкурил пару сигарет и решил, что мое поведение, мягко говоря, нелепо. Итак, я вновь вернулся к книге и вновь ощутил приступ этой дрожи, более того, я не мог и шага вперед ступить. Все это время я даже не поворачивался лицом к мемориалу, наблюдая его лишь боковым зрением. В итоге мне пришлось развернуться и возвратиться к своему мотоциклу и сигаретам.

Через какое-то время я решился пройтись по аллее, чтобы убить время и подойти к памятнику с другой стороны. Это был правильный поступок. Я стоял и смотрел на бронзовые фигуры трех солдат, чувствуя себя довольно спокойно. Как раз в тот момент к статуе подошел человек примерно моих лет: он схватил за руку одну из фигур и затем, упав на колени, разрыдался. Я больше его не видел, так как развернулся и пошел в обратном направлении, все еще не отдавая себе отчета, что так ни разу прямо и не посмотрел на мемориал.

Я добрел до деревьев и сел в их тени, все еще не глядя на Стену. Вновь сигареты. В конце концов, я поднял глаза и был ошеломлен красотой этого места. Стена была великолепна. Даже со своего места я видел в Ней отражения подходивших людей. Поднявшись, я вышел из тени, не отрывая взгляда от этого величественного памятника. Затем, наконец-то, дошел до книги и отыскал в ней имена тех, кого хотел посетить. Таково было начало моего пути вдоль Стены.

Самым первым человеком, к имени которого я направился, был племянник моей знакомой. Я с легкостью его нашел и, открыв шкатулку с медалями, разместил их вместе с ее запиской у подножья Стены, как раз под его именем. Затем я отступил назад, мысленно разговаривая с ним и объясняя, почему я здесь. За время этого разговора мой взгляд скользил по именам, выгравированным вокруг него, и я начал плакать. Без слов. Осознание происходящего пришло ослепительной вспышкой: мне же наверняка приходилось оказывать помощь кому-то из этих ребят во Вьетнаме… Боже мой, и ни единого имени в голове!

Мне вспомнился один солдат, которого я курировал в приемнике 3-его хирургического госпиталя. У него были множественные осколочные ранения брюшной полости и проникающее ранение левого глаза. На тот момент ранение глаза казалось не настолько серьезным, чтобы транспортировать его в другое отделение – туда, где был соответствующий хирург. В первую очередь надо было оперировать брюшную полость. Пока мы ждали своей очереди в операционную, он заговорил. И все повторял: «Какой ужасный конец». Я же, как мог, разубеждал его, говоря, что раны не так уж и серьезны и что он не умрет. Возможно, он лишится глаза, но выживет в
любом случае. Наконец, он успокоился и перестал говорить о смерти. Когда за ним пришли, он взглянул на меня, сжал мою руку, и в тот момент кровь хлынула из его глаза, рта, носа, уха... И он умер. Он умер, слушая мое вранье про то, как все будет отлично, а я до сих пор не могу вспомнить ни имени этого парня, ни даже его лица.

Я стоял перед Стеной с чувством полной опустошенности. Все они заслужили лучшую участь, чем я. Слезы текли ручьем, а я все извинялся перед ними за свое беспамятство. Конечно же, я помнил их всех – как случаи из своей практики или процедуры, в которых я принимал участие.

Помнится, меня спросили, сможет ли выжить солдат, получивший обширные ожоги дыхательных путей. Осмотрев его, я сказал - нет. Раненого перевели в медсанчасть, где он ожидал своей очереди, пока мы спасали тех, кого было возможно спасти. Я не был единственным, от чьего решения зависела его судьба, но так или иначе, и я в чем-то решил его участь. Если бы он дотянул до того момента, когда мы закончили спасать тех, кто должен был выжить, тогда бы мы попытались спасти и его, несмотря на то, что шанс был ничтожным. Однако он умер, и я не могу вспомнить даже его имя, если я когда-либо вообще его знал…

В то время как я наедине со своим горем стоял напротив Стены, ко мне приблизилась пожилая пара. В их глазах тоже стояли слезы. Я спросил, есть ли среди этих имен их близкие, и старик медленно кивнул. Затем он раскинул руки и, указав на Стену, произнес: «Все они». Сдерживая подступавшие к горлу рыдания, мы схватились с ним за руки, а тем временем его спутница приблизилась к нам и начала поглаживать нас по плечам, тихо повторяя: «Все хорошо, ребята, все хорошо…» В итоге она увела старика, держа его под руку и говоря с ним вполголоса. Когда они уходили, женщина повернулась ко мне и прошептала: «Он сейчас успокоится».

Я же развернулся к Стене, удивляясь, в какую здравую голову может прийти мысль посетить это воистину скорбное место. Да черт возьми, во что я сам себя впутал, приняв такое решение? На самом деле, я абсолютно не был готов ни к одному из тех чувств, которые переполняли мою душу. Что уж говорить про слезы, которые текли ручьем, а ведь у меня с собой не было даже самой завалящей салфетки. Только рукав, хотя это явно был не лучший выход из сложившейся ситуации.

Пока я там стоял, я заметил боковым зрением, что ко мне кто-то подошел. Слегка развернувшись, я увидел старушку, которая была очень просто одета, ее седина была с еле заметным оттенком синевы и она носила очки. Я был шокирован: до такой степени она походила на мою мать, умершую совсем недавно. Эта очаровательная женщина достала из кармана салфетки и протянула их мне. Когда я взял их, шагнула вперед и нежно прижала мою голову к своему плечу: «Плачь, сынок. Я побуду с тобой, чтобы тебя никто не беспокоил. Плачь – тебе это нужно. В этом нет ничего постыдного». Я опустился на колени, всхлипывая, как ребенок, чувствуя, будто конца моей скорби не будет. Наконец, я каким-то образом успокоился, поднялся и поблагодарил ее. В ответ на это она просто взглянула на меня и сказала, что мне нужно здесь еще побыть. Затем улыбнулась, повернулась и ушла.

Я не знаю, кто она и, наверное, никогда этого не узнаю. Когда она исчезла в толпе, мне подумалось, что это именно то место, где душа, наконец, находит свое долгожданное исцеление.

Остаток дня я провел, разговаривая с фигурами трех солдат и с теми, чьи имена были высечены передо мной.В мотель я вернулся уже к вечеру. После душа и обеда мне полегчало, однако в душе все еще оставалось какое-то беспокойство, ощущение чего-то такого, что я пока еще не закончил. В номере в одном из ящиков стола я нашел канцелярские принадлежности, которых везде хоть пруд пруди, сел и написал короткое письмо. На самом деле это была, скорее, записка, в которой я просил прощения у тех, чьих имен и лиц я не мог вспомнить. И только тогда я смог заснуть.

На следующее утро я вернулся к Стене, и не прошло и пяти минут, как ко мне приблизился один человек. Мы перекинулись несколькими словами, и он сказал, что помнит меня еще со вчерашнего дня. Затем добавил, что он и еще несколько ветеранов заметили, насколько мне было сложно приблизиться к памятнику. Как оказалось, именно так себя ведут те, кто приезжает сюда впервые, и за ними всегда наблюдают.

Очень многие ветераны, прибывшие сюда в первый раз, как и я, останавливаются в этом перелеске, не в силах подойти к монументу. Я был поражен: оказывается, я был не одинок в своем горе. Я попросил его показать мне ту часть памятника, которая соответствовала моим годам службы во Вьетнаме, и он привел меня туда. Я поблагодарил его, и он, уходя, сказал мне: «С возвращением домой, брат». Вернувшись на родину, я никогда не слышал этих слов от кого-либо, за исключением моих родных.Возможно, я и в самом деле «вернулся домой». Наконец-то!

Я поместил свое письмо между двумя филенками и сделал шаг назад, мысленно разговаривая с теми, чьи судьбы, возможно, пересекались с моей, и прося у них прощения за свое беспамятство. Да, было еще много слез, но они больше не причиняли мне боли. Слезы, которые я носил в себе с самого момента получения журнала, больше не обжигали. Я не испытывал и тени сомнения, что слезы будут и впредь, но чувство, которое их вызовет, никогда не будет таким, какое я испытал за последние сутки.

Я добрел до деревьев и немного посидел в их тени. Затем прошелся по сувенирным магазинам и, купив всяких мелочей родным, решил возвращаться. Подходя к мотоциклу, я заметил крупного мужчину без ног, сидевшего в инвалидном кресле. Его куртку и бейсболку покрывали самые разные нашивки, значки и медали. Когда я поравнялся с ним, наши взгляды встретились, и я протянул ему ладонь, повторив уже знакомое: «С возвращением домой, брат!» Он потряс мою руку, и мы разговорились.

Я поинтересовался, в каком подразделении он служил, и где оно дислоцировалось. Ответив, ветеран, в свою очередь, поинтересовался, кто я. Когда я рассказал ему про себя, он задал мне странный вопрос, на который мне даже нечего было ответить: «Так в чем же твоя проблема?» Затем он продолжил: «Тебе надо понять, что у каждого из нас были разные задачи в этом деле. Так или иначе, оно было общим на всех, и я уверен, что ты выполнял свой долг, не щадя себя. Если бы тебя там не было, один Бог знает, сколько наших вовсе бы не вернулось домой. Твоя задача заключалась в том, чтобы помогать раненым, а это чертовски непросто, поэтому ты не имеешь права считать свою роль второстепенной! Ты чувствуешь, будто вся грязная работа была сделана за тебя – но это совсем не так. Всем нам, всем, кто там был, не нравилось то, что приходилось делать, но мы это делали. Кто, если не мы...»

Я поблагодарил его и не удержался от вопроса, откуда он узнал о том, что творилось в моем сердце. Оказалось, что он провел у Стены долгое время, успел поговорить с очень многими и выслушать множество разных историй. По его словам, то, что творилось в моей душе, испытывал каждый прошедший Вьетнам медик, и это чувство легко читалось в них. Мы поговорили
еще немного, и я ушел. Уже на следующий день мне предстояло возвращаться домой.

Теперь у Стены есть памятник и женщинам, прошедшим Вьетнам. Я еще не посещал его, но сделаю это обязательно. И буду плакать снова – знаю, что буду. По интернету я общаюсь со многими женщинами, которые там были, и я их боготворю. Все они заслуживают самого большого уважения, которое только возможно. Полагаю, что ни одна из них не имела и малейшего представления о том, что ее ожидает в той далекой стране. Вообще, я могу представить себе очень немногих дам, которым бы в голову пришла мысль о таких вещах, как война, бои и страшные раны, с которыми придется иметь дело. Таковых было совсем немного, однако они блестяще справились со поставленной перед ними задачей.

И не только во Вьетнаме. Все они – прошедшие Корею и прочие конфликты, в которых принимала участие наша страна – заслуживают права на память. Однако время идет, о них уже давно успели забыть, и мне стыдно, что я, некогда проработавший бок о бок с ними и бывший свидетелем их профессионализма и душевной теплоты, в свое время и слова не сказал в их защиту.

Что ж, мне предстоит отдать им лишь долг уважения и памяти, и вновь я буду плакать, ибо мы все должны скорбеть о погибших. Вся страна. Мы все обеднели с их потерей. И прав был старик, сказав: «Все они»…Мой близкий друг тоже прошел Вьетнам, и ему до сих пор не приходилось бывать у Стены. Он говорит, что еще не готов к этому, он говорит, что боится слез… А я отвечаю, что все мы плачем, и что момент встречи с прошлым к каждому приходит в свое время.

Я сказал ему, что поеду туда вместе с ним – на случай, если рядом не будет той пожилой пары, той самой просто одетой старушки или того ветерана без ног. И я это сделаю, а еще захвачу с собой лишний носовой платок на случай, если он вдруг забудет.

Такова моя история встречи со Стеной и таковы события, которые ей сопутствовали. Меня греет чувство, что это исцеление – одно на всех. В конце концов, мы вместе уезжали во Вьетнам и возвращались домой – те, кто возвращался – тоже вместе. Никто не вернулся домой прежним, однако благодаря Стене мы излечиваемся от своих ран. Спасибо тем, кто Ее создал. Все мы в долгу у этих людей. Я знаю, что за созданием памятника стоит государство, однако творцы Стены, несмотря ни на что, смогли разглядеть самую суть проблемы и создать этот мемориал.

Я один из тех многих, которые, не отдав ничего взамен, испытали на себе Ее исцеляющую силу. Спасибо вам – Ян Скрагс, Роберт Дубек и Джон Уиллер; спасибо, Майя Лин. Спасибо вам, Гленна Гудакр, Фредерик Харт и спасибо всем тем, у кого хватило мудрости, мужества и сил подарить нам это великое место.

Социальные сети