Война и преступления в Косово

Рубрики: Лучшее, Переводы, Европа Опубликовано: 01-03-2013


КОСОВО, СЕНТЯБРЬ 1998

Звонки стали поступать поздно вечером: “Ты слышал? Сожгли двор с людьми, запертыми в домах”. Мы сидели в ресторане гостиницы, который был нам одновременно столовой, и только что закончили писать дневные отчеты о миссии для Госдепартамента и Пентагона, и, кажется, пили пиво. 

Через несколько минут стали звонить другие контакты с похожими историями. Мы выехали на следующее утро, и над нами было гранитное небо. Падал тревожный дождь. Около сотни человек – соседи, зеваки, родственники – столпились за низкой оградой во дворе, где проживала семья. Кто-то из них произнес что-то на албанском.   

– Все будет хорошо, – мягко ответила Мими женщине. Мими была моей переводчицей и напарницей в команде. Она была бесстрашной и отважной. Тем не менее, я знал – вопреки ее словам – все будет плохо.

В то лето атаки Армии освобождения Косова против сербского государства переросли в небольшую войну. Повстанцы были хорошо вооружены и организованы. Они взяли под контроль несколько поселков и городов.  Сербский лидер Слободан Милошевич отправил свою армию и военизированные подразделения в провинцию для подавления восстания. Я был одним из дюжины американцев – шести военных офицеров и шести офицеров дипломатической службы – отправленных в Косово в качестве наблюдателей и для того чтобы помочь ввести хрупкое прекращение огня. Наша негласная задача заключалась в том, чтобы остановить убийства. Каждый день мы выезжали в провинцию, чтобы расследовать доклады о военных преступлениях или поддерживать присутствие на местности, находящейся под угрозой насилия. Каждый вечер мы возвращались в свой офис рядом с Приштиной для подготовки отчетов о том, чем занимались и что видели.  

На грунтовом подворье семейного хозяйства догорал Фольксваген. Все три дома были сожжены. Под легким дождем дым тянулся вверх от почерневших и просевших балок. Крыша меньшего из двух домов практически полностью сгорела. На земле валялись осколки стекла, ветер трепал штору в окне. Дверь была прожжена насквозь, и запертый амбарный замок висел на засове дверной рамы. Войдя внутрь, я инстинктивно вытер ноги, хотя в этом не было никакой необходимости. Перемещаясь по двору, я несколько раз вступил в небольшие лужи.

В комнате были разбросаны самые заурядные вещи, с которыми сделалось что-то не то. Туфли и пара детских резиновых сапог у двери наполнились дождевой водой, а мешок с мукой был распорот, и из рассыпавшейся из него муки на полу теперь образовалась бледное месиво.  В раковине была посуда, а на подернутой пеплом серой воде плавал лист.  На столе валялись опрокинутые банки.

На полу в кухне лежали два тела, чудовищно изувеченные. От их лиц ничего не осталось; руки и ноги сгорели дотла. Они выглядели так, будто были сделаны из какого-то темного вулканического кристалла, который рассыплется, стоит только к ним прикоснуться.

Первое тело – как я догадался – было женщиной. Она лежала на спине с поднятыми вверх ногами, согнутыми в коленях. То, что оставалось от ее рук, тянулось вверх от локтей. Казалось, будто она ползла и просто перевернулась на спину. В нескольких футах от нее лежало другое тело. Я предположил, что это был мужчина. Он лежал на правом боку, застыв в той же самой позе. Я удивлялся, почему они были в этих позах – мертвые люди, которых показывали по телевизору, всегда лежали в вымученных, случайных позах, с рукой, зажатой под туловищем, и широко раскинутыми ногами.

Мы вышли на улицу через боковую дверь и, обойдя дом, вернулись к главному входу. С внутренней стороны ограды стояло то, что осталось от небольшой надворной постройки. Семья хранила там зерно и инструменты. У дальней стены, под окном, лежало еще одно тело. Оно было поменьше, чем остальные, и настолько обгорело, что его невозможно было опознать. Я думал, ребенок это или большая собака. Может быть, родители спрятали ребенка в этом сарае, или убийцы заперли собаку внутри, чтобы она не мешалась под ногами? Я стоял и смотрел на окно, и думал о том, попытался ли этот ребенок или пес вскарабкаться туда и выбраться наружу, когда помещение наполнилось дымом? Я думал, как это, наверное, было страшно – быть запертым в горящем сарае. Я воображал голоса снаружи, крик и плач, и шум выстрелов. Я представил, как он свернулся клубком, забившись между стеной и полом, когда пришла смерть.

Мне нужно было перевести взгляд на что-нибудь другое. Я выглянул в окно, посмотрел вверх на облака и верхушки деревьев. Я чувствовал запах листьев. Я чувствовал запах смерти. Я услышал, как люди разговаривают приглушенными голосами, потом женский заунывный плач. У двери я увидел девушку-подростка – она зажала руками рот, глаза ее наполнились слезами, а лицо исказила гримаса боли.

Мы выскользнули через дверной проем, повернули и пересекли двор по направлению к главному дому, где лежало еще одно тело, менее изувеченное, чем другие, лицом вниз, с руками, вытянутыми вдоль туловища, левой ступней вывихнутой в лодыжке, правой ногой в форме цифры четыре. В спине виднелись дыры от пуль.

Я продолжал что-то небрежно царапать, отчаянно пытаясь записать хоть что-нибудь на листе бумаги, что могло бы объяснить то, что я видел, что лежало у меня перед глазами. Чем больше я старался понять, тем меньше это у меня получалось. Дождь падал через дыры, прожженные в крыше. Вода стекала с моего головного убора и бежала по лицу. Я посмотрел в свой блокнот. Бумага была влажная, и я мог прочитать слова, написанные на обратной стороне  страницы. Я мог разобрать их даже вверх ногами: сожжены, убиты, уничтожены. Моя ручка рвала влажную бумагу. 

Во дворе были два наблюдателя из группы Европейского Союза. Один из них осматривал автомобиль. Присев у дверцы, он произнес по-английски, ни к кому конкретно не обращаясь, но, вероятно, в мой адрес: “Два человека внутри” – кивая в сторону меньшего по размеру дома, “погибли в этой машине. Их застрелили в машине, а потом” – он сделал паузу, пытаясь подобрать слова, и кто-то другой подсказал ему “трупное окоченение?”

“Да, после того как трупы окоченели, кто-то перенес их в дом. Затем дома подожгли”. Таким образом, тела застыли в тех позах, в которых их настигла смерть.

Несколько человек стояли совсем рядом, в пределах слышимости, и его заявление отдалось в толпе словно электрическим разрядом, после того как его перевели на албанский. Я видел, как местные журналисты записывали что-то в свои блокноты и последовал их примеру – два человека убиты в автомобиле, затем их перенесли в дом №1, записал я. Кто-то считал дыры от пуль “13, 14, 15. …”

Этого было достаточно для отчета. Наша миссия была окончена. Мы направились к грузовику, вернулись в Подуево и выпили макиато с нашим гидом, разговаривая о местной политике. 

Позже в тот вечер мой шеф попросил меня написать фактический, безэмоциональный отчет о том, что мы видели. Я так и сделал. На это ушло около часа. Я помню, как сдал его и присел за общественный компьютер с интернетом, с пивом в руке, собираясь написать е-мейл. У меня за спиной мой шеф и сотрудник, который отвечал за отчетность, негромко разговаривали – наверное, они не хотели, чтобы их слышали, – они обратили внимание на бесчувственный тон описания такого чудовищного события в моем отчете. Был ли я “в шоке” от того, что видел, и нуждался в некотором перерыве, или со мной и так все будет в порядке?   

АФГАНИСТАН, НОЯБРЬ 2002

Я так никогда и не узнал, кто совершил зверства в той деревне. Может быть, узнал кто-то другой в годы, последовавшие за этим. Когда я пишу эти строки, трибунал по военным преступлениям продолжает предъявлять обвинения в военных преступлениях и преступлениях против человечества как сербам, так и албанцам. Я переехал из Косово в Руанду, затем в Вашингтон, а теперь в Афганистан. Я стал работать над этим фрагментом, собирая его из своих записей, после того как проснулся посреди ночи, и у меня перед глазами была картина тела из второго дома. БОльшая часть из того, что произошло в то сырое утро, незыблема в моей памяти, и, наверное, останется вместе со мной навсегда.   

Мы все узнаем такие слова, как Сребреница и Аушвиц, как кодовые слова, обозначающие ужас. Но они – это код коллективной памяти о коллективных ужасах. Мы не обязательно помним индивидуальные ужасы войны. Для этого нам нужно сохранять память запахов, вида тел и выражения, застывшего на лице девочки, когда она  борется со страданием. Очень важно, чтобы мы – чтобы общество – хранило эти индивидуальные воспоминания. Я просто хочу, чтобы они не были моими.   

Но они мои, и они возвращаются. Обычно у меня получается от них уйти. Но иногда я не могу выбросить эти отвратительные картины у себя из головы. Когда я не могу, у меня дрожат руки. Я растираю глаза и прочесываю руками свои редеющие на макушке волосы. Меня трясет в теплой комнате. Мой желудок скручивается и затягивается узлом – так реагирует мое тело.

Может быть, если я признаюсь другим людям в своих воспоминаниях, запишу их, они смогут меня от них избавить. Может быть, если я смогу ими с кем-то поделиться, они не будут такими ужасными. Может быть, они будут только плохими. Этого будет достаточно. Но я до сих пор не смог их кому-то уступить. Они остаются со мной, жестоко подтверждая афоризм, что ни одно благодеяние не остается безнаказанным. И если я с ними застрял, наверное, самое лучшее, на что я могу надеяться – это то, что они будут возвращаться ко мне только тогда, когда я сам того захочу. Когда-то они мне понадобятся. Они мне понадобятся, когда кто-то скажет, что такого не бывает или этого никогда не происходило. Поэтому сейчас, пока эти картины возвращаются ко мне незваными гостями, я делаю глубокий вдох и пытаюсь быть в порядке.

- Рон Кэппс

***

- перевод Надежды Пустовойтовой специально для Альманаха "Искусство Войны"

Оригинал - http://www.nytimes.com


Устали с дороги? Негде переждать непогоду или скоротать время до ближайшего поезда или авиарейса? Не беда, недорого снять квартиру на сутки в Тюмени вы сможете на сайте - tyumen.irr.ru. Здесь же на сайте доступен самый широкий выбор параметров и условий, которые помогут вам подобрать временное жилище исходя из ваших предпочтений, финансовых возможностей, удаленности от транспортных узлов, наличия поблизости парковочных мест, доступа к интернету и телефонной связи и многого другого.


 

Социальные сети