Поле боя: отрывки из книги Себастьяна Юнгера “Война”

Автор: Юнгер Себастьян Рубрики: Военлит, Лучшее, Переводы, Афганистан Опубликовано: 29-09-2017

Лето изнурительно: каждый день жарит под 100 градусов, и даже тарантулы вторгаются в жилые помещения, чтобы спрятаться от зноя. Некоторые ребята их боятся и засыпают только под защитной сеткой, другие – подбирают плоскогубцами и поджигают. Деревянные бункеры на базе огневой поддержки “Феникс” на верхних склонах долины заражены блохами, и ребята надевают на лодыжки ошейники от блох, но все равно чешутся весь день.

Первое отделение – 38 дней на задании, без возможности принять душ или сменить одежду и, в итоге, форма ребят настолько пропитывается солью, что может стоять сама по себе. Их пот отдает аммиаком, потому что парни уже давным давно сожгли весь свой жир, а теперь расщепляют мышечные ткани. Высоко в горах живут волки, которые воют по ночам, и горные львы, что крадутся по Коренгальскому аванпосту (КОП) в поисках пропитания, а утесы вокруг базы кишат полчищами визжащих обезьян. Какая-то птица издает звуки точь-в-точь как подлетающая реактивная противотанковая граната; ребята называют ее “РПГ-птица” и безотчетно вздрагивают каждый раз, когда ее слышат.

Нападения случаются практически каждый день – от одиночных выстрелов, свистящих над головой, до охватывающих всю долину огневых перестрелок, которые начинаются на горе Абас Гар и расползаются по часовой стрелке. В июле сержант Падилла готовит филадельфийские чизстейки для ребят в Фениксе и, стоит ему прокричать: “Разбирайте их, пока меня не убили”, как на террасу залетает РПГ и отрывает ему руку. Рядовой Миша Пембл-Белкин помогает погрузить его на Хамви, и еще долгие недели после этого ему снится стоящий перед ним Падилла с оторванной рукой.

Семьдесят процентов бомб, которые сбрасываются в Афганистане, падают в Коренгальской долине и вокруг неё. Боевая рота принимает на себя большинство боев батальона, а батальон – несравнимо больше любого другого в вооруженных силах США. Почти одна пятая боев, в которые попадают 70 тысяч войск НАТО в Афганистане, приходится на долю 150 человек из Боевой роты.

Сержанта Брендана О'Бирна с его группой сковывают огнем на дороге над Лой Калай. Они обеспечивают прикрытие для пешего патруля, который спустился в долину, когда вдруг на них со всех сторон начинают сыпаться снаряды. Когда вас сковывают огенм, это в буквальном смысле означает, что любое ваше движение приведет к гибели. Если вас накрыл враг, вас начинают забрасывать минами или гранатами. От мин и гранат не спрятаться; они с пронзительным визгом низвергаются с неба, и после нескольких залпов, вы мертвы. “Мы выбрали поганое место, это была наша чертова ошибка”, - говорит мне О’Бирн позже. - “Ты знаешь, мы были как на ладони, но распластались на земле, поэтому думали, что все в порядке. Единственная причина, по которой мы до сих пор живы – это то, что нам на помощь подоспели Апачи”.

Враг не мог надеяться нанести реальный урон американцам, пока те отсиживались на своих базах, а американцы не могли надеяться обнаружить и уничтожить врага, не покидая своих баз. В результате, летом в Коренгальской долине была затеяна и разворачивалась опасная игра. Каждые несколько дней американцы отправляли патруль для переговоров с местными и пресечения вражеской деятельности, и солдаты, по сути, перемещались до тех пор, пока в них не начинали стрелять. Затем они вызывали на подмогу массивную огневую мощь и надеялись уничтожить как можно большее число врагов. Какое-то время, летом 2007-го, практически любой крупный патруль в долине попадал в перестрелку.

Большинство из тех, кто погиб в этой долине, погибли в момент, когда они меньше всего этого ждали, обычно от выстрела в голову или в горло. Из-за этого любое самое рутинное задание могло вызвать у людей странные ассоциации. Только однажды я был предупрежден о том, что по нам будут стрелять, во всех остальных случаях я: собирался глотнуть кофе, с кем-то разговаривал, отошел на сто метров за проволочное ограждение, прикорнул. Узнать что-то заранее было нельзя, и это означало, что любое действие потенциально могло стать твоим последним в этой жизни. Это нашло свое отображение в странных формах магического мышления. Как-то утром, после четырех дней непрерывных сражений, я сказал, что, по-видимому, все “затихло” – с тем же успехом я мог бы подбросить на пост ручную гранату; парни в один голос заорали мне, чтобы я заткнулся. А еще были Чармс: карамельки с фруктовым вкусом, которые часто шли в одной упаковке с сухим пайком. Предубеждение гласило, что, если съесть Чармс, начнется перестрелка, поэтому, если солдат обнаруживал упаковку карамелек в своем сухом пайке, он должен был швырнуть ее вниз с обрыва или спалить в яме для сжигания отходов. Однажды Кортесу стало так скучно, что он специально съел все карамельки, надеясь вызвать этим перестрелку, но ничего не произошло. Он никогда не рассказывал остальным, что сделал.

Когда кого-то ранят, прежде всего, обычно вызывают медика. Все солдаты обучены азам военно-полевой медицины, что, по большому счету, сводится к умению приостановить кровотечение, чтобы погрузить солдата на вертолет для медэвакуации. И тот, кто ближе всего к раненому, пытается оказать первую помощь до прибытия медика. В случае ранения в грудь, возможно, понадобится осуществить декомпрессию легких, то есть просунуть ангиокатетер №14 в грудную полость, чтобы выпустить воздух. Иначе, воздух может всосаться через рану в плевральную полость и сдавливать легкие до тех пор, пока человек не задохнется. Можно пережить пулевое ранение в брюшную полость, но погибнуть в считанные минуты от ранения в ногу или руку, если снаряд попал в артерию. Человек, который истекает кровью, будет бледен, с трудом будет ворочать языком и утонет в своей собственной крови. Объемы крови, которые вытекают из человека, ошеломляют.

Первая задача полевого медика – как можно скорее добраться до раненого, что часто означает необходимость бежать под орудийным огнем, пока все остальные укрываются. Медики славятся своей храбростью, но те, кого я знал, описывали ее скорее, как боязнь не суметь спасти жизни своих друзей. Единственное, о чем они думают, пока бегут вперед для оказания помощи раненому – это суметь добраться туда раньше, чем солдат истечет кровью или задохнется; летящие пули едва ли попадают в поле их зрения. У каждого взвода есть медик, и когда второй взвод прибыл в долину, их медиком был Хуан Рестрепо. Рестрепо особенно любили, потому что он держался храбро под огнем и был беззаветно предан солдатам. Если солдат заболевал, он нес за него караульную службу, если впадал в депрессию – приходил в его барак и играл на гитаре. Он заботился о своих солдатах всеми возможными способами.

Во второй половине дня 22 июля пеший патруль покинул базу огневой поддержки “Феникс” и под моросящим дождем переместился южнее, к деревне Алиабад. По пути назад солдаты проходили по открытой местности на дороге сразу за Алиабадским кладбищем и попали под обстрел. На востоке, юге и западе от них, на Тейбл-Рок, были снайперы врага. В первый раз американцы попали под обстрел, не выходя из деревни – обычно враг был слишком обеспокоен жертвами среди гражданского населения. Солдаты укрылись за могильными памятниками, падубами и сложенными в штабеля досками у дороги.

Рестрепо был единственным, кого ранили. Две пули угодили ему в лицо, и, истекая кровью, он рухнул на землю. Огонь раздавался со всех мыслимых направлений, и сначала никто даже не осмеливался выскочить из укрытия, чтобы вытащить его из-под обстрела. Когда, в конце концов, его перетащили в безопасное место, было непонятно, что делать с таким серьезным ранением, и он пытался подсказать им, как спасти его жизнь. Через несколько минут от КОП отъехали три Хамви и с авиабазы на расстоянии двадцати миль в воздух поднялся вертолет для медэвакуации.

Перестрелка охватила всю долину, но Рестрепо доставили обратно в КОП меньше, чем за 20 минут. Он еще дышал, но постоянно терял сознание, и его перенесли на станцию экстренной помощи и проинтубировали. Несмотря на все усилия, кислород попал ему в желудок, и его вырвало.

“В первый раз я видел, чтобы кто-то из наших был в таком тяжелом состоянии”, - сказал мне сержант Джош “Мак” МакДоноф. “Не считая Падиллы, впервые я видел, чтобы кто-то из нас был повержен. Когда я помогал грузить его в машину, я понял, что жизнь его покинула. Двигать тело, которое просто не двигается, было очень странно. Он был каким-то … инородным. Такие мысли обычно оттесняются куда-то вглубь, чтобы вернуться к ним позже”.

Пилот медэвакуатора облетал долину, не желая приземляться, пока длилась перестрелка, но, в конце концов, он приземлился в КОП и Рестрепо погрузили. Радиопозывной поступил через три часа. О'Бирн уже написал в своем журнале, что Рестрепо – слишком хороший человек, чтобы Бог позволил ему умереть – написал это, несмотря на то, что даже не верил в Бога – он и Мак были в палатке второго взвода, очищая снаряжение Рестрепо от крови. Им пришлось использовать детские салфетки, потому что кровь смешалась с грязью и зацементировала трещины его М4. Им также пришлось вытащить все пули из его магазинов и стереть с них кровь, чтобы их можно было раздать другим солдатам. Они почти закончили, когда сержант по имени Рентас вошел в палатку и схватил О'Бирна за плечи. “Чувак, он не выжил”, - сказал Рентас. О'Бирн чуть его не ударил. “Еще долго после этого я ненавидел Бога”, - сказал мне О'Бирн. - “А солдаты второго взвода сражались после этого как звери”.

Сентябрь 2007

Пулеметчики “Черного ястреба” выпускают полдюжины очередей в каменистые горные склоны, чтобы прочистить свои пулеметы, и мы закладываем такие крутые виражи, что я практически могу видеть из бокового люка землю, которая расстилается снизу. Мы пролетаем над американской базой в Асадабаде и закладываем на запад вдоль долины реки Печ. Мы летим на уровне кромки горного хребта, и долина здесь сузилась, так что я могу непосредственно наблюдать ужасную геологию Афганистана. Здесь сплошные скалы, которые обрываются так отвесно, что, даже если бы вам удалось пережить крушение, вертолет продолжил бы сваливаться вниз по склону, отлетая от скал, пока не обрушился бы на дно долины. Насколько я могу судить, солдаты не думают о таких вещах. Я видел, как они засыпали на Чинуке, будто они на рейсовом автобусе Грейхаунд, возвращаются после ночных гуляний в Атлантик Сити.

Мы перемахиваем через линию хребта – роторы работают как отбойные молотки – и затем спускаемся в Коренгал. С воздуха КОП выглядит меньше, чем мне помнится, и более уязвимым – разбросанные барьеры Hesco, припавшие к склону, с натянутой между некоторыми из них камуфляжной сеткой, и взлетно-посадочная площадка, которая кажется чересчур крошечной, чтобы на нее можно было приземлиться. Из земли струится красный дым, и это означает, что КОП ведет перестрелку. Мы быстро спрыгиваем с пташки и бежим в укрытие. Я встречаю капитана Дэна Кирни в командном центре. Он выглядит изможденным и кажется на десять лет старше, чем два месяца тому назад. Говорит, что каким бы неважным не было положение дел в начале лета, сейчас все стало в разы хуже. На прошлой неделе Боевая рота попала в тринадцать перестрелок за один день. 80% боев всей бригады сейчас происходит в Коренгальской долине. После перестрелок аванпосты по щиколотку усыпаны отстрелянными гильзами. Рестрепо убит, Падилла потерял руку, Лосу ранили в плечо, а рабочий-контрактник получил пулю в ногу, когда отдыхал в своей палатке. “Правда, мы построили еще один аванпост”, - говорит Кирни. - “Мы назвали его Рестрепо, в честь дока Рестрепо”. Он все время под обстрелом, но снимает накал с Феникса.

Неделю назад, под прикрытием ночи, третий взвод поднялся на уступ горы над Тейбл-Рок и начал копать. Солдаты второго взвода выдвинулись для их защиты. Они заняли боевые позиции и всю ночь слушали цок-цок-цок кирки о скалу. Новый аванпост находился сверху той позиции, которую враг несколько месяцев использовал для обстрела Феникса и там до сих пор валялись кучи гильз от их оружия. (Пембл нашел патрон, который дал осечку, и носил его с собой до конца службы. Он думал, что это принесет ему удачу, исходя из того, что если бы заряд сработал, это могла быть пуля, которая его бы убила). С этой высоты американцы могли контролировать большую часть возвышенности вокруг Феникса и КОПа, и это означало, что данные базы больше нельзя было эффективно атаковать. По словам Кирни, это был огромный средний палец, направленный на талибов в долине.

После первых работ третий взвод спускается обратно к КОП, и за дело принимается второй взвод. Температура превышает сто градусов, а солдаты работают в полном боевом обмундировании, потому что никому неизвестно, когда начнут стрелять. Кто-то долбит киркой скалу, другие – сгребают обломки в жестянки из-под боеприпасов, третьи – водружают жестянки на голову и вываливают их содержимое в пустые корзины Hesco. Hesco – это корзины, оплетенные арматурной сеткой, с подкладкой из прочной хлопчатобумажной ткани, которые используются вооруженными силами США для постройки баз на удаленных территориях. Их объем – восемь кубических футов, и в них примерно помещается 25 тонн скальной породы или песка. Солдатам из второго взвода понадобится целый день, чтобы наполнить до краев одну корзину, а по плану предусматривается 30 или около того корзин Hesco, выложенных в форме большого рыболовного крючка по направлению к врагу. Каждый раз, когда они наполняли новую корзину, их мир слегка увеличивался, и каждый раз, когда их обстреливали, они понимали, где должна находиться следующая корзина. Они использовали клееную фанеру и мешки с песком для постройки бункера, и расставили свои койки вдоль южной стены, потому что это было единственное место, которого не достигали пули. Когда шел дождь, они натягивали брезент над койками или попросту мокли, а когда было солнечно, жались к прохладному дну ямы, куря сигареты и травя бесконечные мрачные солдатские байки.

Я поднимаюсь на Рестрепо через несколько недель, после того как там организован аванпост, два часа взбираясь вверх по холму с капитаном Кирни и еще одним парнем из штаба, которого постоянно рвет из-за того, что он не переносит жару. Один солдат забивается с другим на $25, что нас обстреляют из пулемета на последнем участке перед аванпостом, который полностью открыт позициям талибов на юге. Мы по очереди перебегаем этот участок, и парень проигрывает спор. Рестрепо расположен на хребте и взбирается на горный склон, как грузовое судно на огромный вал. С южной стороны поста тянется стена Hesco, там же стоит бак для сжигания мусора, рядом с парашютом для сброса грузов, паллетами с бутылированной водой, коробками с сухими пайками и, конечно же, штабелями и штабелями боеприпасов: ракетами Джавелин, ручными гранатами и коробками кумулятивных снарядов для пулеметов М50 и М240, а также оружием поддержки взвода, которое фактически плюется снарядами, стоит только дотронуться до спускового крючка. Казалось, что на Рестрепо было достаточно боеприпасов, чтобы все виды оружия палили бесперебойно час подряд, пока не расплавятся стволы и не заклинит оружие, а ребята не оглохнут и все деревья в долине не будут напичканы свинцом.

Когда мы появляемся, солдаты из второго взвода сидят на своих койках за корзинами Hesco, курят и вскрывают пакеты с сухим пайком. На Рестрепо нет электричества, проточной воды и горячей пищи, и солдаты будут находиться здесь большую часть следующего года. Над ними висит кусок фанеры в форме человека, который они используют для привлечения огня. Этот манекен имеет восемь футов роста и фаллос достаточно большого размера, чтобы его можно было разглядеть из долины.

На Рестрепо я обычно пил кофе в середине утра, а затем устраивался на своем месте – спиной к Hesco, под обращенной на юг позицией оружия поддержки взвода – чтобы работать над своими заметками. Но однажды утром лейтенант Стив Джиллеспи отправляет патруль в Обенау, и мы не возвращаемся до середины дня. Когда мы заходим за ограждение, нас встречают известием, что вот-вот должен начаться обстрел. Предполагается, что нападение случится в 12.30, но это время наступает, ни единого выстрела не слышно, и солдаты снова погружаются в свой медлительный знойный транс. Это один из тех мертвых послеполуденных часов в Коренгале, когда все недвижно и у вас едва хватает сил, чтобы смахивать с лица мух. Я делаю себе кофе и усаживаюсь на свое обычное место, чтобы переговорить с Джиллеспи. Ричардсон чистит зубы. Большинство солдат лежит на своих койках.

Только я подношу кружку к губам, как вдруг воздух вокруг нас сжимается со звуком БУХ. Джиллеспи и я смотрим друг на друга – это оно? Затем слышится шквал тошнотворных коротких щелчков и неизбежное стаккато вдали. Я узнаю позже, что тот первый снаряд угодил в сторожевую башню и расколол фанеру всего в нескольких дюймах от головы Пембла. Ричардсон занимает позицию за оружием поддержки взвода так быстро, что между очередями ему приходится сплюнуть пену от зубной пасты. Джиллеспи вскакивает и бросается в радиорубку, солдаты хватают жилеты и устремляются к своим позициям. Я слышу, как Кирни кричит по радио: “ВСЕМ БОЕВЫМ ПОДРАЗДЕЛЕНИЯМ, ЭТО БОЕВАЯ ШЕСТЬ, ЭТО TIC, О КОТОРОМ МЫ ПРЕДУПРЕЖДАЛИ, КОП ОБСТРЕЛИВАЕТСЯ НЕПРЯМОЙ НАВОДКОЙ, КОНЕЦ СВЯЗИ”. TIC буквально означает “войска в контакте” – перестрелку. “Непрямая наводка” – минометный огонь. Мины вылетают из ствола вверх и падают на цель с высоты, так что от них сложнее укрыться. КОП – это фактически “материнская база”, и без нее любой аванпост в долине станет необороноспособным. Работа постов заключается в том, чтобы предотвращать атаки на КОП, а КОП, в свою очередь, должен поддерживать посты. Начинают сыпаться гранаты и мины, детонируя от наших собственных укреплений. Нас обстреливают из орудийного огня с трех разных направлений на юге. Джиллеспи высовывается из палатки с боеприпасами, пытаясь определить, откуда летят гранаты. Олсон дает очереди из М-50 попеременно с Джонсом, который находится выше его у своего М-240, а Пембл так расстроен из-за того, что его чуть не убили, что пускает в ход весь контейнер со связными гранатами для обстрела южных хребтов. Перестрелка длится десять или пятнадцать минут, затем появляются и опрокидываются в свои пике штурмовики А-10. Девяносто снарядов в секунду размером с пивную банку распахивают горные склоны со звуком вспарывающегося неба. Солдаты смотрят вверх и издают возгласы ликования, когда это слышат – наказание такое же неотвратимое, как будто оно было ниспослано Богом.

Как-то ночью, несколько недель спустя, я сижу на палатке с боеприпасами, слушая повизгивания обезьян в горных вершинах. Инверсия температур наполнила долину туманом, и он серебрится в лунном свете и кажется текучим. На границе с Пакистаном произошло большое столкновение, и истребители F-15 и F-16 проносятся над нашими головами весь вечер, в поисках новых жертв. Выходит О’Бирн, и мы начинаем разговор. Его голова обрита, но на ежик налипла грязь, так что можно догадаться, где должны быть волосы. Он говорит, что контракт, который он подписал с армией, практически истек, и ему предстоит решить, наниматься ли повторно. “Бой – это такой всплеск адреналина”, - говорит он. – “Я боюсь, что буду искать этого, когда вернусь домой, и, если не смогу найти, начну выпивать и ввязываться в неприятности. Люди дома думают, что мы пьем оттого, что нам плохо, но это неправда… мы пьем потому, что нам не хватает по-настоящему хороших моментов, которые у нас были здесь”.

Кроме того, О’Бирн боится остаться один. Эти два года он и его товарищи по взводу все время находились в пределах слышимости друг друга, и он не представляет, как будет реагировать на одиночество. Ему никогда не приходилось устраиваться на работу, искать квартиру или записываться на прием к врачу, потому что армия всегда делала это за него. Все, что ему оставалось – это воевать. И он делал это хорошо, так что управление патрулем тревожит его меньше, чем, скажем, переезд в Бостон, поиск квартиры и работы. У него мало способностей к тому, что гражданские называют “жизненными навыками”; для него жизненные навыки – это то, что в буквальном смысле сохраняет жизнь. Эти навыки намного проще и гораздо более захватывающие, чем те, которые требуются дома. “В Коренгале практически любую проблему можно решить, рассвирепев быстрее, чем твой противник”, - говорит мне О’Бирн. - “Если дома поступать так же, ничего хорошего из этого не выйдет”.

Это напряженная жизнь, но с момента, когда пределы страха раздуты, практически все остальное кажется скучным. О’Бирн знает себя: когда ему становится скучно, он начинает пить и ввязываться в драки, а далее это только вопрос времени, как скоро он снова вернется в систему. Если так получается, он может попросту и не покидать этой – лучшей для него – системы, и даже продвигаться в ней выше. Я перечисляю несколько гражданских работ, на которых можно получить небольшую дозу адреналина – гид по дикой природе, пожарный – но мы оба знаем, что это не то же самое. Мы – на одном из самых уязвимых аванпостов во всех вооруженных силах США, и он чувствует себя не в своей тарелке, потому что целую неделю не было хорошей перестрелки. Какможновернутьтакогопарняобратновмир?

Гражданские упускают из вида тот факт, что один из наиболее травмирующих аспектов боя – это когда ты вынужден от него отказаться. Война – настолько очевидно пагубна и несправедлива, что сама идея того, что в ней может быть что-то хорошее, кажется почти богохульством. И все же, как показывает история, люди подобные О’Бирну возвращались домой и чувствовали, как им отчаянно не хватает того, что, по идее, должно было стать самым ужасным опытом в их жизни. Для ветерана боевых действий гражданский мир может казаться поверхностным и скучным – здесь слишком мало поставлено на кону, и у власти находятся совсем не те люди. Эти мужчины возвращаются домой и часто сталкиваются с тем, что их отчитывает майор с тыловой базы, который сам никогда не был в бою, или они ругаются со своими подругами из-за каких-то бытовых мелочей, суть которых даже не понимают. Когда они говорят, что им не хватает боя, это не значит, что они действительно мечтают о том, чтобы по ним стреляли – для этого нужно быть душевнобольным – это значит, что им не хватает того мира, в котором важно абсолютно все и ничто не считается само собой разумеющимся. Им не хватает мира, в котором человеческие отношения полностью подчинены тому, насколько ты можешь доверить другому человеку свою жизнь.

Это такой чистый, незамутненный стандарт, что человек может полностью переродиться на войне. Дома ты мог быть кем угодно – застенчивым, непривлекательным, богатым, бедным, непопулярным – и это не будет иметь здесь никакого значения, так как несущественно в бою. Единственное, что здесь действительно важно – это твой уровень преданности остальной группе, который практически невозможно имитировать.

Война – это большое и раскидистое слово, которое привносит в разговор огромные человеческие страдания, но бой – это другое дело. Бой – это меньшая забава, в которую влюбляются юноши, и любое решение человеческой проблемы войны должно учитывать психику этих молодых людей. Так или иначе, взаимное согласие защищать другого человека своей жизнью приносит глубокое и необъяснимое удовлетворение, и бой – это практически единственная ситуация, в которой это происходит регулярно. На этих горных склонах мужчины ощущают не наибольшую остроту жизни, – ее можно почувствовать, прыгнув с парашютом – а то, что используется их полный потенциал. Оничувствуютсебясамыминужными. Наиболеепросветленными, убежденнымиицеленаправленными. Если бы молодые люди могли получить это чувство дома, никто бы не захотел возвращаться на войну, но им это не удается. И вот, рядом со мной сидит сержант Брендан О’Бирн, которому остался месяц до окончания срока службы, серьезно думая о том, не продлить ли ему снова контракт. “Всего один раз я молился в Афганистане”, - напишет мне О’Бирн после того, как все будет кончено. - “Это случилось, когда застрелили Рестрепо, и я молился Богу, чтобы он сохранил ему жизнь. Но Бог, Аллах, Иегова, Зевс или кого бы там человек не называл Богом – не были в той долине. Бойэтодьявольскаяигра. И Бог в ней участвовать не захотел”.

Некоторые становятся лучшими солдатами, чем другие, и какие-то подразделения воюют лучше других. Отличительные черты этих людей и подразделений можно назвать Святым Граалем психологии боя. Их можно назвать основой того, что люди широко описывают как “храбрость”. Израильское исследование во время Войны Судного Дня в 1973 году установило, что эффективные солдаты – более развиты, “мужественны”, социально зрелы и эмоционально уравновешенны по сравнению с обычными людьми. На другом конце спектра, у восьми из десяти мужчин, которые испытывали психологические срывы в бою, были проблемы дома: беременная жена, финансовый кризис, недавняя смерть в семье. Эти срывы, вероятно, были вызваны не столько опытом соприкосновения с собственной смертью, как можно было ожидать, сколько гибелью в бою близкого друга. Это, несомненно, было так в Рестрепо. Практически каждый солдат побывал на волоске от собственной смерти, но эти травмы почти никогда не обсуждались. Скорее, именно потери в подразделении дольше всего задерживались в их мыслях. Единственный раз, когда я видел, как кто-то плачет, был, когда я спросил Пембла о том, рад ли он, что аванпост назвали в честь дока Рестрепо. Пембл кивнул, попытался ответить, а затем просто закрыл лицо руками.

Кортес был еще одним человеком, который переживал потерю Рестрепо. “Нам было довольно тяжело принять его гибель”, - сказал он мне через несколько месяцев, как обычно, преуменьшая. - “Мы любили его как брата. После того как он погиб, некоторое время мне было все безразлично. Мне было все равно, если бы меня ранили или убили. Я выбегал из укрытия, и мне было на все наплевать, я получал выговоры от командира группы, и мне было безразлично”.

“Честно, мне не было страшно, мне было просто все равно, умру я или нет”. В итоге, кто-то сказал Кортесу, что, если в него попадут, кому-то другому придется спасать его и бежать за ним под огнем. Осознания, что из-за него может погибнуть кто-то из его братьев, было для Кортеса достаточно, чтобы разделаться со своим безразличием. Его реакция указывает на определенную иронию в психологии боя – логическую подспудную сторону героизма. Если ты готов отдать свою жизнь за другого человека, тогда его смерть будет для тебя более огорчительной, чем перспектива своей собственной, и напряженный бой может вывести из строя целое подразделение только из-за одной скорби. Однако, бой – это такое безотлагательное дело, что большинство солдат просто откладывают психологические вопросы на потом.

По статистике, для прожить год молодым человеком в Америке в шесть раз опаснее, чем проарботать полицейским или пожарным, и гораздо опаснее, чем прослужить год на большой военной базе в Афганистане. Вам придется отправиться на такую удаленную огневую базу, как КОП, чтобы уровень риска превзошел тот, которому подвержен обычный юноша в США. Хотя бой – это не только вопрос риска; это также вопрос мастерства. Базовый неврологический механизм, который побуждает млекопитающих действовать так или иначе, называется дофаминовой системой вознаграждения. Дофамин – это нейромедиатор, который имитирует эффект кокаина в мозгу. Он выбрасывается, когда человек выигрывает в игре, решает проблему или преуспевает в какой-то сложной задаче. Дофаминовая система вознаграждения присуща обоим полам, но сильнее проявляется у мужчин, и, в итоге, мужчины более подвержены одержимому увлечению такими видами деятельности, как охота, азартные игры, компьютерные игры и война. Когда люди из второго взвода хандрят на аванпосту, мечтая о новой перестрелке, это вызвано, среди прочего, тем, что они не получают привычных им доз эндорфинов и дофамина. Вместо этого они играют в видеоигры.

Женщины могут овладеть подобными навыками, не зажигая в мозгу центры, которые отвечают за удовольствие, так, как будто они нанюхались кокаина. Одна из притягательных черт боя – в том, что он настолько сложен, что не существует способа, который мог бы предсказать его исход. Это значит, что любое разношерстное вооруженное формирование, в независимости от того, насколько оно мало и как плохо вооружено, предположительно может нанести поражение превосходящим силам, если будет достаточно упорно сражаться. “Любое действие вызывает противодействие со стороны врага”, - писал американский корреспондент Джек Белден о сражениях Второй мировой войны. - “Тысячи блокирующих друг друга действий порождают миллионы маленьких трений, случайностей и неожиданностей, из которых происходит всепоглощающий туман неопределенности”.

Туман сражения затемняет судьбу – вносит неясность, где и когда ты можешь умереть – и из этой неизвестности нарождается отчаянная связь между людьми. Эта связь – ключевой опыт боя и то единственное, на что ты можешь полностью рассчитывать. Готовность умереть за другого человека – это форма любви, которую не удается вдохновить даже религиям, и ее опыт в корне меняет человека. Армейские социологи, с их планшетами и вопросами, постепенно пришли к пониманию того, что храбрость – это проявление любви. На войне одно не может существовать без другого, и в каком-то смысле, это просто разные названия одного и того же явления. Согласно их анкетам, исходной мотивацией в бою (кроме того, чтобы “завершить задание” и отправиться домой) была “солидарность с группой”. Это намного перевешивало самосохранение или идеализм в качестве мотивирующих факторов. Армейское исследовательское подразделение приводит в пример случаи, когда раненые солдаты уходят в самоволку после своей госпитализации, для того чтобы вернуться в свое подразделение быстрее, чем предусмотрено процедурами вооруженных сил. Гражданское лицо может посчитать это храбростью, но солдатам виднее. Для них это просто проявление братства, и, наверное, к этому мало что можно добавить, кроме как: “Добро пожаловать”.

***

-  перевод Надежды Пустовойтовой специально для Альманаха "Искусство Войны"

Оригинал

Социальные сети